Но сдержался, конечно. Распрямился, не размыкая объятий, одной рукой приласкал горящую румянцем нежную щёку – бережно, едва касаясь кончиками пальцев, чтобы не поцарапать случайно жёсткими мозолями. Теперь он уже смотрел ей в лицо спокойно, уверенно, с удовольствием, без недавней робости. Антонина сморгнула серебряную поволоку, недоверчиво облизала губы. Взгляд стал более осмысленным, а румянец – ярким.

– Это можно считать согласием? – Березин первым нарушил повисшее молчание – уже не тревожное, томное.

– Пожалуй, – ответила Антонина, всё же смущённо опустила взгляд, но отстраниться не поспешила. Было приятно ощущать тёплые и надёжные объятья, самой уверенно касаться плотного шершавого сукна и через него – человека под ним. Самого необычного мужчину, которого она в жизни встречала. И…

Ой, мамочки! Он ведь её только что целовал, да как! И наверняка ещё будет, а то какие же это ухаживания. А она… Можно подумать, она против! Это оказалось пронзительно хорошо – вот так целоваться. И потом – тоже. Губы горят, щёки горят, а уж в душе пламень – до неба…

– Ой! – Взгляд зацепился за поникшие с серебряного погона нежные белые цветы. – Букет же!

Ахнув, Бересклет принялась собирать рассыпанный подарок, через мгновение и Сидор присоединился к ней с видимым облегчением: букет помог уже третий раз. Сначала – разобраться в себе, пока рвал цветы, потом – добавив уверенности при объяснении, а теперь – сгладив неловкость.

– А я думала, где и как вас искать. Хорошо, этот ваш друг по-русски неплохо изъясняется, – заговорила Антонина через несколько секунд, принимая от Березина собранную им часть.

– Пойду позову его обратно, нехорошо вышло, – чуть поморщился он.

– А я цветы в воду поставлю…

Пока Сидор ходил возвращать гостя и выслушивал неизбежные в таком случае подначки, Антонина, за неимением вазы, выбрала кружку подходящей высоты. Сладкий дурман схлынул, Бересклет наконец сумела рассуждать здраво. И начала немного корить себя и ругать Березина: не дал ей опомниться и задуматься, сразу поцеловал, и вроде бы уже никуда не денешься – ей же понравилось, губы до сих пор сладко ныли, ощущения и воспоминания приятно волновали. А стоило бы перед этим взять с него обещание не темнить и говорить прямо!

Впрочем, это и сейчас не поздно, верно?

Мужчины вернулись вскоре. Эрыквын сильно пах табаком, словно не просто трубку курил, а самого себя окуривал; он широко и светло улыбался – кажется, вообще был весьма смешливым и открытым человеком, – а Сидор выглядел спокойным и серьёзным.

– Садитесь, я ещё чаю сделаю, – предложила Антонина, отложив разговор с Березиным на потом. Полицейский исправник благодарно кивнул.

Эрыквын что-то спросил, и Бересклет расстроенно подумала, что язык нужно начинать учить, желательно прямо сейчас, чтобы некоторым несознательным окружающим было не так-то просто обсуждать важное у неё перед носом. А вслух сказала:

– А вы историю недосказали.

– Какую историю? – полюбопытствовал Березин.

– Вашего знакомства. Вы вошли аккурат тогда, когда появились в рассказе.

– Да уж всё и кончилось. – Эрыквын словно бы смешался, быстро глянув на Сидора.

– Представляю, чего он наплёл, – вздохнул Березин. – Большой мастер сказки рассказывать!

– А вы его не для этого позвали? – спросила Антонина, нависнув над столом и скрестив на груди руки.

– Сядь, я закончу.