Туман двигался, протягивал прозрачные лапы, но их отсекал живой звук ванныярара и движения Эрыквына. Раз, другой, третий… Сидор вскинул ружьё к плечу, удерживая одной рукой, повернулся вполоборота, прижав Антонину крепче и сдвинув так, словно она ничего не весила.

Наблюдая за Березиным, убеждать себя в театральности происходящего было всё сложнее. Может, пару дней назад Бересклет и сумела бы объяснить его волнение последствиями контузии, которая ещё бог знает как может сказаться на человеке, но не после сегодняшних событий. Не после того, как своими глазами видела вроде бы человеческие пальцы тихой болезненной женщины, играючи вспоровшие уездному исправнику китель и кожу.

Сквозь пение шамана то и дело пробивались неразборчивые голоса. И туман будто бы сплетал из себя отдельные гротескные фигуры – слишком тёмные, чтобы быть просто его частью.

Антонина глубоко вздохнула и, зажмурившись, тряхнула головой, пытаясь сбросить наваждение. Открыв же глаза, едва сдержала испуганный вскрик.

Прямо перед ней стояло нечто чудовищное, и будь Бересклет послабее нервами – непременно попыталась бы спастись бегством. Это нечто – живое, движущееся и глядящее – выглядело куда страшнее старых полуразложившихся трупов.

Оно стояло на единственной ноге, и единственную свою руку, растущую где-то под шеей, протянуло вперёд, к людям. Непроглядно-чёрное одеяние скрадывало очертания туловища – если таковое вообще имелось. Голова уродца выглядела почти нормальной, чем пугала ещё больше. Человеческие, густые, сальные чёрные волосы струились широкими прядями, где-то свивались в жгуты. Некоторые из них шевелились сонными змеями. Лицо – цвета сажи – искажала гримаса ярости, а такие же чёрные нечеловеческие глаза матово блестели, как у тюленя. Во всём существе не получалось найти, как ни старайся, ни единого пятнышка иного цвета.

Во всех них. Существ было много, они толпились вокруг на небольшом расстоянии, тянулись к людям. Безобразные лица, гротескные тела… Словно некий злой насмешник собрал могучей горстью два десятка человеческих тел, грубо перемешал их, поделил – как придётся, как сложится, – обмакнул в самые чёрные чернила и вдохнул в то, что вышло, жизнь.

Взгляд Антонины метался с одного, безглазого, лица к другому – с двумя ртами и половиной носа, к третьему, с которого свисали на коротких верёвочках глаза, к четвёртому, к пятому – одно омерзительней другого. Их рты открывались, исторгая клокочущие звуки, с какими прибой перекатывает камни: попробуй разобрать! Отчаянно хотелось вновь зажмуриться, но так стало бы ещё страшнее.

Дар жiвницы отзывался на окружение странно, ничего подобного Бересклет прежде не испытывала. Чёрные создания были, существовали и не являлись видениями – дар никогда не обманывался в таких вопросах, – но чем они были – не понять. Нечто эфемерное, расплывчатое и едва уловимое, но опасное и, кажется, весьма могущественное.

Если бы она могла ощущать радиацию, та должна была бы производить схожее впечатление.

Эрыквын всё быстрее продолжал скакать вокруг, ускорялся пульс ванныярара, сливаясь в дребезжащий охрипший гул, который то и дело обрывался – поначалу редко, но с каждой минутой всё чаще. Ничего хорошего это не сулило.

И точно: вот шаман запнулся, а вот одна из чёрных ладоней схватила его за плечо. Чукча вывернулся из захвата, но стало очевидно: чары его слабели. Всё новые и новые кривые нечеловеческие лапы тянулись, всё ближе и опаснее они становились, всё сильнее редел туман, открывая следующие шеренги тёмных фигур.