– Похороны. Думаю, мы опоздали, – предположил Сидор.

Поворачивать назад, конечно, не стали, стоило узнать всё досконально. Пока они одолевали оставшееся расстояние, процессия тронулась, увозя труп, весь предназначенный мертвецу скарб, привязанный к нарте, и провожатых. В предводителе шествия, который правил нартой с покойником, сидя на том верхом, Сидор без труда узнал Валыргына – низкорослый и плечистый, он обладал слишком приметной фигурой, ни с кем не спутаешь. Березин предпочёл бы разговаривать именно с ним, но не нарушать же ради этого обряд! Он не настолько хорошо знал обычаи чукчей и не был уверен, что они не нарвутся на неприятности, ссориться же с местными не с руки.

При стойбище остался старший сын хозяина Ротчын, и это тоже было неплохо. Сидор с ним не приятельствовал, но знался. Хороший охотник и опытный пастух, да и человек вроде бы неплохой, но Березина в нём раздражала болтливость, которая сейчас, напротив, могла оказаться кстати. Русского, в отличие от отца, Ротчын почти не знал, только отдельные слова, но Сидор за время жизни здесь неплохо освоил чукотский, так что проблем с разговором не ожидалось.

Помимо сына хозяина, тут сидели три занятых обычной домашней работой женщины, бродило несколько собак, которые отнеслись к появлению пришельцев насторожённо, но без агрессии, и маленькие дети. Остальные, кто не ушёл провожать покойника, наверное, были при стаде или охотились.

Антонина наблюдала за чукчами с огромным любопытством, особенно за похоронной процессией, и не выдержала:

– А как они на санях по траве ездят? То есть по стланику. И что, никаких проблем? Неужели они колеса не знают?

– По тундре на колёсах – гиблое дело, увязнут, а полозья ничего, особенно без тяжёлого груза.

– А куда они вообще поехали? – продолжила любопытствовать девушка. – Что, вот просто так бросят где-то тело?

– Просто не бросят, сейчас узнаем точнее.

Издалека стойбище выглядело почти нарядно. Движение, жизнь, стелющийся дым от небольшого затухающего костра, рыжевато-бурые яранги. Ветер доносил обрывки чужой речи – звонкой, непривычной, гортанной. Но по мере приближения проступали детали, и складывалась далёкая от лубочности картина.

Бересклет засмотрелась на женщину, которая скоблила свежую оленью шкуру. Она была молода и, пожалуй, хороша собой даже сквозь экзотичность наружности. Густые, блестящие чёрные волосы, собранные в косы и прижатые вышитым кожаным ремнём на лбу, светлая рубашка непривычного кроя с глубоким вырезом и тёмным узором вдоль ворота. Женщина раскраснелась от работы и искренне смеялась, болтая с соседкой, и улыбка очень её красила.

Но всё это – если не вдаваться в детали, от которых Антонине становилось не по себе.

Тёмные от въевшейся сажи или грязи пальцы ловко орудовали скребком. Вот к женщине подбежал карапуз лет двух в мешковатой одежде из тонкой кожи, с такой же повязкой на лбу, как у матери, только яркой, пёстрой. Женщина отвлеклась, обняла его одной рукой, прижала к своему боку, что-то коротко сказала, выслушала ответ. Быстро оглянулась, не видит ли кто, но все наблюдали за приближением путников. Тогда она отмахнула небольшой кусочек мяса с подкожным жиром, оставшийся на шкуре, и сунула ребёнку. Тот, спрятав угощение в рот, убежал, довольный.

Бересклет передёрнуло, и она поспешила отвести взгляд от малыша, счастливо мусолящего «конфетку». И даже, на мгновение зажмурившись, тряхнула головой, пытаясь выкинуть оттуда параграфы из учебника по паразитологии и образы этих самых паразитов, заспиртованных для наглядного обучения студентов.

– Здравствуйте! – на чукотском обратился Сидор к местным. Антонина не поняла, но вздрогнула от голоса рядом.

– Здравствуй, Умкы! – улыбнулся Ротчын, когда путники приблизились.