Ротчын, услышав о вялости, сухости дёсен, проблемах со зрением, неспособности двигать головой и неподвижности лица, ещё больше порадовался отказу гостей разделить пищу и зайти в ярангу, заволновался, и Сидор с трудом убедил его, что это незаразная болезнь. Сошлись на том, что Березин подтвердил версию с кэль-эт, которых из человека выгнать очень трудно, только самые сильные и умелые шаманы такое могут, вроде его спутницы, и то не всегда, а вот к новым людям они привязаться не могут, потому что призваны порчей, притом порчей, кажется, направленной совсем не на Кунлелю, он просто подвернулся под руку злодею.

Расспросы о врагах шамана ценной информации не принесли, никаких конфликтов с живыми людьми у шамана не было. Но неожиданно выяснилось, что Оленева в селении знали, он дружил с Кунлелю ещё с тех пор, пока тот был поворотчиком, и часто приходил в стойбище. Причём не просто так.

Вскоре, выяснив всё, что хотел, Сидор позвал Антонину в обратный путь: смысла задерживаться не было.

Глава 4

Гым тырэгъюленн’ыркын вэтгавык лыгъоравэтльамэл. – «Я хочу научиться говорить по-чукотски»

(чукотск.)

– Этот шаман тоже умер от ботулизма? – уточнила Антонина почти сразу, потому что из переговоров не поняла ни слова, а любопытство терзало.

– Не совсем, – отозвался Сидор. – Виритэ итык, умер добровольной смертью. У чукчей есть такой обычай. Смерть от болезни – нехорошая смерть, а от нападения злых духов – тем более, вот он и выбрал.

– Невероятно, – вздохнула Антонина. – Как можно вот так?..

– Жизнь тяжёлая. – Мужчина пожал плечами. Он тоже не одобрял подобного решения проблем, но чужие обычаи – есть чужие обычаи. – У них так принято.

– Не у них одних… – заговорила Антонина, вознамерившись напомнить про тяготы крестьянского быта, но осеклась и не стала: не ей, выросшей в уюте и благополучии городской квартиры, судить и сравнивать. – Да, вы правы, это их дело. Не удалось узнать, кто ещё был в гостях вместе с Кунлелю?

– Его об этом не спрашивали, – ответил Березин и замолк, пытаясь подобрать слова для знакомства девушки с ещё одним распространённым местным обычаем. Да и понять, нужно ли вообще посвящать её в подробности?

Антонине же пока было не до вопросов, она переживала впечатления от знакомства со стойбищем. Лица чукчей уже не казались настолько чуждыми, как месяц назад, всё же в городе были и они, и немногочисленные потомки смешанных браков. Коренное население предпочитало кочевать, но находились и чудаки, которым больше по душе пришёлся образ жизни чужаков, так что они осели в Ново-Мариинске на разных работах. Кое-кто даже выучился грамоте, но таких было всего двое или трое.

А вот детали быта кочевников с непривычки впечатляли. Их неумытость, чумазые дети, вьющиеся вокруг собаки, обилие пролитой на недавнем обряде крови, запах которой висел в воздухе, лоскутные засаленные шатры, отродясь не стиранная одежда. Привыкшая к чистоте и порядку, больше того, давно заучившая наизусть и глубоко впитавшая правила асептики и антисептики Бересклет глядела на всё это почти с ужасом и отчаянно хотела попроситься сегодня в баню к Дарье Митрофановне: пусть она ничего не касалась на стойбище, всё равно ощущала, что подцепила там какую-то страшную заразу.

Но с другой стороны, и это Антонина признавала с некоторым удивлением, если отринуть привычку к чистоте и протест против этакого грубого её попрания, стойбище выглядело… естественно. И само оно, и его жители, и весь быт – всё это казалось обыденной частью окрестной равнины, словно вспархивающие из низкорослого леса куропатки или снующие среди древесных стволиков мелкие звери.