Носов угрюмо покачал головой.

– А я вот вела. И записывала всю правду. Хочешь послушать? – Я перелистнула несколько страниц и сделала вид, что читаю: – Вот, например, хорошее место. «Одиннадцатое апреля. Мы с Нестором поставили окончательную точку в разработке нашего плана. И хотя в соответствии с этим планом моему любимому придется умереть, я согласна с ним, что это будет не только красивая, но и необходимая смерть. Только так мы сможем расплатиться с общим предметом нашей ненависти. Мы обсуждали этот план во всех подробностях в течение пары часов. А потом занялись любовью. Еще никогда я не отдавалась Нестору с такой страстью. Несмотря на все, что моему любимому пришлось пережить, в постели ему нет равных. Никакого сравнения с бесталанным и бесчувственным даже в этом отношении подонком У.».

И тут Носов выкинул такое, чего я никак не ожидала. Ему даже удалось не на шутку напугать меня своими действиями. Резко дернувшись всем телом в мою сторону, он зубами схватил тетрадь. Я взвизгнула и, вскочив, мгновенно отбежала к стене.

Перевалившийся же через стол Носов повалился на пол. Мою тетрадь он придавил животом.

Вбежал охранник – и с недоумением посмотрел сначала на валяющегося Носова, а затем на меня.

– Позовите следователя! – потребовал лежавший на полу Носов. – Срочно! У меня важная информация по моему делу! Я хочу дать показания!

Охранник ничего ему не ответил, а лишь распахнул дверь, чтобы я смогла выйти. Он уже понял, что продолжать беседу с подследственным я не намерена.

Я с достоинством вышла наружу, даже не посмотрев на Носова.

Не знаю, удалось ли ему показать ту тетрадь Всеволоду Савельевичу – я с ним еще не говорила. Бояться мне, разумеется, нечего: в захваченной Носовым тетради – конспекты совсем других ролей, к Антиалле не имеющих отношения.

Роль же этой самой Антиаллы я, кажется, сыграла сегодня безупречно. Носов мне явно поверил. Вывод: он наверняка вернется к своим изначальным показаниям, то есть будет называть себя Устином, а меня – грязной обманщицей. И для него как для Устина действительно покажется непереносимым продолжать считаться Носовым. Он должен решить, что для него лучше умереть, чем называться столь ненавистным ему теперь именем.

А мне, равно как и следствию, только этого ведь и надо.

29.5.62

Сегодня должна была собраться медицинская комиссия – «чествовать» Носова.

Полдня я провела как на иголках, ожидая новостей, а ближе к вечеру наконец позвонил Всеволод Савельевич – и предложил встретиться с ним вечером, чтобы обсудить, «чем увенчалась ваша затея, Алла Вадимовна». По его тону мне показалось, что он чем-то недоволен, но, конечно, согласилась с ним увидеться. Он предложил подойти к семи к памятнику Пушкину. Прямо как будто свидание мне назначил.

В результате встречи выяснились две вещи. Первая: следователь действительно уже несколько раскаивается в том, что помог осуществиться «моей затее». Возможно, на него за это разозлился не только Филипп Филиппович, но и еще какие-нибудь старшие товарищи. И вторая вещь: Всеволод Савельевич пытался за мной ухаживать! Да-да, очень робко и неуклюже, но все-таки недвусмысленно. Этим интимным интересом ко мне, судя по всему, и было продиктовано его изначальное согласие оказать мне помощь.

Не буду пересказывать здесь все его словесные (иных, к счастью, не было) поползновения в мою сторону – и мои вежливые пресечения этих попыток. Сосредоточусь лишь на том, что представляло для меня интерес.

Когда мы только встретились (я пришла раньше семи, но Всеволод Савельевич уже ждал меня у Пушкина и переминался с ноги на ногу, как нетерпеливый влюбленный юноша), следователь сразу начал отпускать мне комплименты (в своем кабинете он себе такого не позволял!) и даже предложил зайти куда-нибудь поужинать.