|
Завели пренеприличный обычай ездить друг к другу, а в хозяйстве-то упущения... да и лошадей их корми сеном! Я давно уж отобедал, а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то совсем развалилась: начнешь топить, еще пожару наделаешь. "Вон оно как! - подумал про себя Чичиков. - Хорошо же, что я у Собакевича перехватил ватрушку да ломоть бараньего бока". - И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! - продолжал Плюшкин. - Да и в самом деле, как приберетесь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак... того и гляди, пойдешь на старости лет по миру! - Мне, однако же, сказывали, - скромно заметил Чичиков, - что у вас более тысячи душ. - А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали в глаза тому, который это сказывал! Он, пересмешник видно, хотел пошутить над вами. Вот, бают, тысячи душ, а поди-тка сосчитай, а и ничего не начтешь! Последние три года проклятая горячка выморила у меня здоровенный куш мужиков. - Скажите! и много выморила? - воскликнул Чичиков с участием. - Да, снесли многих. - А позвольте узнать: сколько числом? - Душ восемьдесят. - Нет? - Не стану лгать, батюшка. - Позвольте еще спросить: ведь эти души, я полагаю, вы считаете со дня подачи последней ревизии? - Это бы еще слава богу, - сказал Плюшкин, - да лих-то, что с того времени до ста двадцати наберется. - Вправду? Целых сто двадцать? - воскликнул Чичиков и даже разинул несколько рот от изумления. - Стар я, батюшка, чтобы лгать: седьмой десяток живу! - сказал Плюшкин. Он, казалось, обиделся таким почти радостным восклицанием. Чичиков заметил, что в самом деле неприлично подобное безучастие к чужому горю, и потому вздохнул тут же и сказал, что соболезнует. - Да ведь соболезнование в карман не положишь, - сказал Плюшкин. - Вот возле меня живет капитан; черт знает его, откуда взялся, говорит - родственник: "Дядюшка, дядюшка!" - и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой подымет, что уши береги. С лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот он теперь и соболезнует! Чичиков постарался объяснить, что его соболезнование совсем не такого рода, как капитанское, и что он не пустыми словами, а делом готов доказать его и, не откладывая дела далее, без всяких обиняков, тут же изъявил готовность принять на себя обязанность платить подати за всех крестьян, умерших такими несчастными случаями. Предложение, казалось, совершенно изумило Плюшкина. Он, вытаращив глаза, долго смотрел на него и наконец спросил: - Да вы, батюшка, не служили ли в военной службе? - Нет, - отвечал Чичиков довольно лукаво, - служил по статской. |
