– Соперник у меня завелся, батя, да? Резать его буду, кишки на башку чалмой намотаю, – кричит он, явно игнорируя остальных обитателей палаты. – Понимаешь, ходит за Мариам, будто его к ее джинсам приклеили… Увижу еще раз – зарежу – делает он зверское лицо, таращит полные счастьем глазища. – И второй, кажется, появился… Убегает Мариам от них, а я говорю: зачем убегать? Все равно ты моя, никому не отдам. Пусть ходят, слюнки глотают, а попытаются приставать – зарежу!

Обычно ревность не сочетается с радостью, угроза «зарезать» – со счастливой улыбкой во все лицо. Парень хохочет, закидывая кудрявую голову, сверкая блестящими черными глазами. Все его угрозы убить, зарезать, обмотать кишки вокруг головы ухажеров звучат не страшно, скорее – наивно.

Фарид догадался – его так называемые соперники охраняют девушку. По его просьбе, обращенной к «бате».

– Пойдем покурим, да? А то я пустой, как дырявый кошелек/

Я неторопливо поднимаюсь. Торопиться нельзя – сопалатники так и сверлят меня подстерегающими взорами. Не палата – осиное гнездо.

Сидорчук открывает глаза, растерянно ворочается на кровати. Ему не хочется отпускать «подшефного» одного и опасно афишировать слишком близкое знакомство.

На лестничной площадке, наклонившись к моей зажигалке, Фарид быстро шепчет: не могу, батя, показать тебе зазнобу вора в законе – выписалась шалашовка. И еще один смылся – Никита…

Осы, почуяв опасность, начинают разлетаться…

29

Сегодня в палате тихо. По обыкновению подремывает Петро. Спит и, вроде, не спит. Любой шум: скрип под ногами вошедшей сестры или санитарки, шепот за дверью в коридоре – глаза открываются. «Такелажник» по звериному насторожен.

Безмятежно любуется витиеватыми облачками табачного дыма Алексей Федорович. Будто изобретает очередные «щипки» для наивного калеки.

Все так же всматривается в белый потолок Гена. Глаза потемнели, углы рта опустились – тоскует человек.

Фарид нетерпеливо расхаживает по коридору. Изредка заглядывает в палату. Он тоже грустит. Сегодня – внеочередное дежурство Мариам, она согласилась подменить чем то занятую подругу. Время смены, а девушки нет. Фарид волнуется, и его волнение передается мне. Неужели люди Гошева упустили «подшефную»? Не должно быть – хлопцы опытные…

Со шприцами, уложенными в ванночку, будто патроны в обойму, появляется заканчивающая дежурство сестра. Она тоже ожидает Мариам и тоже не понимает причины отсутствия всегда аккуратной подруги. Дежурство выдалось тяжелым, почти не спала. Не терпится перекусить на скорую руку и отоспаться.

При виде шприцев заныло мое истерзанное уколами бедро, но сестра свернула к постели бухгалтера.

– Одноразовый? – сердито спросил тот, опасливо косясь на иглу. Будто высматривал на ней рой микробов. – Или одноразовые растащили по домам, а этот – недокипяченный? Учти, малявка, башку отверну и привинчу к… другому месту!

Обычно в ответ на подобные оскорбления сестры отстреливаются грубостями, иногда обращают ехидные сравнения больных в шутки. Сегодняшняя медсестра устала до такой степени, что нет сил ни ворчать, ни возмущаться, ни шутить.

Повелительный жест – поворачивайтесь! Алексей Федорович, вздохнув, ложится на живот, задирает полу халата, спускает трусы, обнажая тощие ягодицы. Почувствовав укол, вздрагивает и зло фырчит.

– Не дрова колешь, садистка, живую плоть лечишь! И чему вас только учат в разных школах училищах?

И снова сестра не реагирует.

На очереди – Гена, потом – Сидорчук и… я.