Я снова закрываю глаза.

— Есть вопрос получше: какая нам разница?

— Что ты имеешь в виду?

Вздохнув, я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты — не я, Восьмой. Разве это не очевидно?

Он гипнотизирует меня взглядом не меньше пяти секунд, прежде чем произносит:

— И что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что все сведения, которые Джемма вдалбливала нам в голову на станции «Гиммель» — по крайней мере, относительно бессмертия, — чушь собачья. Вот так. Последние шесть недель и есть моя единственная жизнь, а последние два дня — твоя, и другой у нас нет и не будет. Мы чертовы бабочки-поденки, и когда Маршалл столкнет нас в люк для трупов, мы умрем по-настоящему и навсегда. Меня не волнует, вытащит командор из бака Девятого или нет, потому что Девятый все равно не будет мной. Он будет каким-то посторонним парнем, который начнет спать в моей постели, есть мой паек и распоряжаться моими вещами.

Восьмой отчаянно мотает головой:

— Нет. Я на это не куплюсь. Вспомни корабль Тесея. Вспомни определение личности у Канта. Если Девятый думает, что он — это я, и все вокруг тоже считают, что он — это я, и нет никакой возможности доказать, что он — это не я, тогда Девятый и есть я. А что касается твоей пламенной речи, то именно из-за подобных рассуждений и запретили создание мультиклонов.

Я воздеваю глаза к потолку.

— Создание мультиклонов запретили потому, что Алан Маникоба попытался наводнить собой всю Вселенную.

— Как скажешь. — Он сидит на скамейке с закрытыми глазами, сгорбившись и обхватив себя руками.

Время идет. Я задремываю и просыпаюсь, снова проваливаюсь в сон и просыпаюсь опять. Восьмой по-прежнему сидит на скамейке, но теперь спина у него прямая, глаза полуприкрыты, руки сложены на коленях. В какой-то момент мне в голову приходит мысль, что я вот так и просплю последние часы своей жизни, но даже это почему-то оставляет меня равнодушным.

В конце концов со щелчком открывается замок и дверь распахивается. В комнату входит охранник по имени Гаррисон. Он невысокий и худенький, огнемета при нем нет, и на долю секунды у меня мелькает дурацкая идея прыгнуть на него, сбить с ног, выскочить из камеры и убежать.

Вот только куда? Идиотизм.

— Привет, — говорит Гаррисон. — Кто из вас Седьмой?

Я смотрю на Восьмого. Тот пожимает плечами. Я со стоном сажусь на кровати и поднимаю руку.

— Отлично, — кивает он. — Идем.

Я встаю. Восьмой улыбается уголком губ.

— Увидимся на том свете, брат.

— До встречи, — отзываюсь я.

Мы оба знаем, что для нас тот свет — всего лишь чья-то кружка протеиновой пасты. Но по крайней мере, Восьмой вроде бы простил меня за то, что я разрушил его иллюзию бессмертия. Охранник отступает и жестом велит мне выйти в коридор. И я повинуюсь.

Рециклер находится на нижнем уровне в центре купола. Довольно быстро становится понятно, что мы направляемся не туда. Тем временем мы доходим до кабинета Маршалла, и я опять задумываюсь, не удастся ли мне все-таки прожить еще несколько часов.

И только когда Гаррисон стучит в дверь, до меня доходит: возможно, командор просто хочет застрелить меня собственноручно.

— Входите, — говорит Маршалл.

Дверь распахивается, и Гаррисон машет мне рукой. Я прохожу мимо него. Дверь за мной закрывается.

— Садитесь, — говорит Маршалл.

Я трясу головой:

— Спасибо, я постою.

Он вздыхает, несколько раз моргнув налитыми кровью глазами.

— Как вам угодно, Барнс.