— И они владеют военными технологиями.

— По всей видимости.

— И мы переходим на военные рельсы.

— Так говорит Маршалл.

Он наклоняется вперед, упирается локтями в колени и трет лицо обеими руками.

— Плохо, Седьмой. Мы не готовы к наземной войне с технологически развитым видом разумных существ. Нас всего сто восемьдесят.

— Сто семьдесят шесть. Пятерых мы потеряли, и один добавился — ты.

Восьмой хмуро смотрит на меня исподлобья:

— Неважно. Нам следовало выяснить обстановку до спуска колонистов на планету.

Он имеет в виду, что мы могли уничтожить ползунов бомбардировками с орбиты. Заранее устроить геноцид, прежде чем подвергать себя опасности.

Мне приходиться напомнить себе, что Восьмой — это я, только младше сознанием на шесть недель. Тогда почему меня так ужасают его слова? Неужели ползуны настолько задурили мне голову?

— Это тоже неважно, — отвечаю я. — Раньше мы не знали, а теперь уже слишком поздно что-то предпринимать.

Он откидывается назад и скрещивает руки на груди.

— Ой ли?

Ну вот и все, приехали. Может, и не поздно. Как я уже говорил, Маршалл имеет в своем распоряжении всю мощь двигателя звездолета. Возможно, у нас больше нет преимущества удаленного нахождения на орбите, зато нам все еще доступно безумное количество энергии.

— В общем, как бы ни повернулось дело, — говорю я, — нас здесь все равно уже не будет, так что и волноваться не о чем.

— Не знаю, не знаю, — замечает Восьмой. — Он ведь нас еще не убил, верно?

Я снова ложусь на кровать, закидываю руки за голову и закрываю глаза.

— Не переживай, брат. Скорее всего, отсрочка временная.

* * *

По непонятной причине, дожидаясь в тюремной камере решения командора и надеясь, что, если дело дойдет до рециклера, у Маршалла по крайней мере хватит порядочности сначала убить меня, я ловлю себя на мыслях о Шестом.

Как вы уже знаете, я не помню всех своих смертей. Четвертый отказался выгружать сознание перед смертью, а про бытность Вторым я вообще не помню. Но точно знаю, что случилось с обоими. Я смотрел записи их кончины с камер видеонаблюдения. Честно говоря, до сих пор не уверен, что хуже: помнить собственную смерть или смотреть ее на видео. А вот Шестой… Мне казалось, я знаю, как он погиб. Берто сказал, что Шестого разорвали ползуны.

Берто также сказал, что меня самого разорвали ползуны.

И со всей очевидностью продемонстрировал, что в любых вопросах, касающихся меня и моей смерти, ему доверять нельзя.

И теперь мне интересно: а Шестого он тоже бросил в туннелях? Просто, в отличие от меня, бедолаге так и не удалось выбраться наружу? Если мне когда-нибудь снова представится шанс увидеть Берто, я выжму из него правду.

Даже если сам после этого сдохну.

Я все еще думаю о Берто, когда перед окуляром открывается окно чата.

<Микки-8>: П… нима… яс… о?

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Восьмого.

— Хорош уже, — говорит он. — Опять ты за свое?

<Микки-8>: Пр… ем? Пони… те?

Я сажусь.

— Что ты делаешь, Восьмой?

— Я? Это ты что делаешь! Что за тарабарщина?

Я качаю головой:

— Это не я. Я думал, ты текстишь во сне.

На лице у него вместо раздражения проступает конфуз.

— А такое бывает? Все равно как говорить во сне?

— Почему бы и нет?

<Микки-8>: По… им… те? Сл… те?

Моргнув, я закрываю окно.