Только в пятницу Крюков почувствовал беспокойство. Даже не беспокойство, так, нечто… Какое ему дело, что исчезла старуха? Изменила образ жизни: решила полежать. И когда она исчезла – во вторник, в среду? Странно, она так раздражала его своим стоянием, а вот пропала, и он вспомнить не мог когда. Не заметил.

Он позвонил Анели.

– Анель? Ты не помнишь, когда приходила в среду, эиа старуха напротив, она стояла?

– Не помню, Стас. Всегда замечала, а тут не помню. Что-нибудь случилось?

– Да нет, так… Приходи.

– Ты постучись к ней, Стас!

– Зачем? Приходи.

Прошла суббота. И воскресенье. Старуха так и не появилась. Крюков было забыл о ней, но где-то в подсознании поселившееся беспокойство тревожило его каждый раз, когда он возвращался домой. Беспокойство почему-то стало расти и из подсознания прочно переселилось в его мысли. Стасу это стало надоедать. Почему его должна тревожить эта старуха? Он решил внести ясность.

Стас долго стучал в закрытую дверь. Тишина. В конце концов ее могли увезти родственники, решил он. «Благодетель чёртов!» – ругнулся про себя Крюков.

Он читал, курил, возился на кухне, смотрел телевизор. Старуха ему мешала. Исчезнув, она стала мешать гораздо больше. Крюков решил расспросить соседей, в душе подсмеиваясь над собой.

Этажом выше открыл дверь тусклый мужик в кальсонах с оттянутыми коленками.

– Не, не знаю, – забубнил он, – ну, видел, стояла, а кто такая, куда делась, не знаю.

Вторую дверь открыла словоохотливая тетка.

– Эта бабка, точно, сумасшедшая. Я так всегда пугалась, так вздрагивала! Целыми сутками стоит, стоит! Ты позови милицию, может, чё случилось.

Милиция предстала в лице молодого лейтенанта. Вместе с Крюковым и соседкой он сильно постучал в дверь, затем толкнул ее. Дверь неожиданно легко подалась – она не была заперта. Они вошли в темноту. Крюков нащупал выключатель, включил свет.

Старуха лежала в коридоре. Смерть ее мало изменила – по сути, она была мертва уже давно. Она лежала на животе с неестественно вывернутыми руками и ногами. Сквозь жидкие пряди седых волос просвечивала тонкая серая кожа черепа. Полуоткрытая челюсть. Вылинявший короткий халат задрался. Белья под ним не было.

«Беспокойство… – подумал Крюков, – какое мне было дело?»

– Так я и знала, так и знала! – затрещала соседка.

– Надо вызвать врача, чтобы констатировал смерть, – сказал лейтенант.

Стас прошел в комнату, открыл окно. От тошнотворного запаха ему стало плохо. Штор на окне не было. В комнате вообще почти ничего не было. Какой-то деревянный стол, железная койка, заправленная ветхим одеялом, куча тряпья в углу и… ни одного стула.

Стас увидел на столе что-то рыжее, сухое и сморщенное. Он подошел ближе.

Это были обгрызенные и засохшие мандариновые корки.

Сегодня тоже было до слез. Да и ветер очень уж старался, слишком жестоко трепал мою подругу. Я нырнула рукой в привычно пустое чрево ящика и к удивлению своему обнаружила, что оно не пустое. Вытащила открытку – безвкусную, совдеповскую.

«Юля! – было написано там незнакомо прыгающим почерком. – Откликнись, если получишь эту открытку.

Bce у меня прекрасно. Заканчиваю мед, будет красный диплом. Скоро выйду замуж, меня очень любит один человек. Погода стоит такая, такая чудесная. Кругом листья, листья, под ногами, на ветках. Они желтые, красные.