Бред собачий. Софи Лорен, желтые листья, и бедный юноша влюбленный. Как устала я от незначительности происходящего в моей жизни. Если телефонный звонок – то не туда попали, если звонок в дверь – то снимать показания со счетчика, если раз в году мой почтовый ящик разродится корреспонденцией, то это открыточка с бредовым текстом и ничего не говорящей мне подписью.

– Нy, почему, – спросила я как-то одного своего знакомого, глядя в ночное небо на снижающийся, конвульсивно мигающий красным самолет, – почему другим попадаются в небе летающие тарелки, а мне только самолеты?

– Ты несчастливая, – ответил он. Щипнул меня за что-то нематериальное.

Впрочем, обратный адрес мне кое-что разъяснил. В этом городе, затерянном на краю света в прямом смысле слова, я провела свое детство и юность. (Десятилетнее проживание на «краю света» поселило во мне множество комплексов, от которых я и по сей день не могу избавиться.) Значит, эта вычурная Софи – какая-то подруга детства. Но не было у меня подруг с таким именем. Про открытку я забыла.

Она вывалилась из бумажного хлама спустя несколько лет. Мельком просмотрев текст, я все вспомнила и поразилась: как сразу не поняла я, что написала это Соня, Сонька Колесниченко, бывшая объектом для насмешек всех, кто ее знал, и моих в том числе. Я дружила с ней. Стеснялась этой дружбы, скрывала ее от подруг, но что-то тянуло нас друг к другу, впрочем, может быть, тянуло только меня.

Проспект Строителей – так назвали главную улицу города. Как и положено, на главной улице теснились, соперничали друг с другом в размерах, обилии красного цвета и идеологической выдержанности лозунги: «Народ и партия едины!», «Решения съезда в жизнь!», «Воля партии – воля народа!» и прочие вариации на тему партии и народа. Как и положено, на главной улице подпирали боками друг друга горком, исполком, военкомат, редакция газеты «Слава труду» и дощатое сооружение красного цвета, напоминающее катафалк – трибуна, в дни пролетарских праздников лоснящаяся кожей и каракулем, сверкающая погонами, звездами и орденами. Пролетариат, шагая строем в светлое будущее, кричал «Урa!» и обменивался с обитателями катафалка дружественными помахиваниями свободных от держания транспарантов конечностей.

Как и положено, на главной улице была аллея. Сама по себе аллея была прекрасна, по обе стороны ее буйствовали вопреки суровому климату дикие, «абрикосовые» – как их называли – деревья. Весной цвели они розовыми безумствами, благоухали до неприличия среди топорщащихся лозунгов. Но идти в прекрасное будущее без идеологической наполненности оказалось невозможно, и у аллеи появилось громкое название – «Аллея героев труда». Название бы никак не испортило внешнего вида аллеи, но, увы, вооруженная единственно верной теорией фантазия пошла дальше, и среди диких абрикосов «выросли» огромные щиты с изображением ликов героев труда. Аллея очень явно стала напоминать кладбище, и прогуливаться вечерами здесь было жутковато.

Это был город приезжих, потому что по возрасту он был ребенком и родить своих коренных жителей еще не успел. «А вы откуда?» – этот вопрос стал при знакомствах обычным, так как все были откуда-то. Третий класс «а», в котором предстояло мне учиться, был сформирован из детей-приезжих. Первого сентября наши мамы выискивали в толпе отутюженных третьеклашек таких, которые могли бы составить компанию их ребенку в обживании новой школы и нового коллектива.

– Вы будете дружить, – определила она мою участь.