По правде говоря, я весьма охотно перешел от земных расчетов к вопросу о необходимости справедливых наказаний — дарованного свыше целительного средства. Джоб «Бунтарь Божий», чей суровый голос был мне уже знаком, предложил подвергать уличенных в пьянстве наказанию плетьми. Разумеется, послышались громкие одобрительные выкрики, но я призвал аудиторию к тишине. «Те, кто поддерживает это предложение, — сказал я, — поднимите руки. — Гусперо вполголоса сообщил мне результат. — Теперь поднимите руки те, кто против». — «Один я», — шепнул мне на ухо этот глупый ребенок.

Тем же манером были приняты без споров и другие священные законы. Прилюдно поцеловавший женщину на улице приговаривался к порке; сварливая жена должна была просидеть шесть часов на углу с кляпом во рту; сквернословам и богохульникам следовало проткнуть язык раскаленной железной иглой. Ведьмы и неверные супруги приговаривались к смертной казни на глазах всего сообщества. Когда шли дебаты относительно сожжения ведьм, я ощутил, что близится ночь; мне, естественно, не хотелось препятствовать благочестивым рассуждениям, однако я счел уместным заключить ассамблею похвалой принятым нами в высшей степени мягким и кротким законам, призванным обеспечить отеческую дисциплину.

Мой безмозглый поводырь проводил меня до свежеотстроенного для меня жилища. «Думаю, — проговорил он, — вы бы запросто отправили на костер забулдыгу. Или вздернули на виселицу за бранное слово. Дело весьма богоугодное». — «Наказание, Гус, порой необходимо для усмирения и укрощения». — «Как скажете». — «Так и скажу! — Юнец в кои-то веки не нашелся с ответом. — Мы не можем допустить нечистоты, вражды и раздоров». — «Но сожжения допускаются?» — «Разве ты не слышал, что правосудие несет огонь?» — «Я слышал также, что огонь проще разжечь, чем обуздать».

В приливе праведного гнева я схватил болтуна за плечи и вытолкнул его за дверь. «Зато обуздать тебя — проще некуда. Прочь от меня — пошел вон!»

Я ненадолго опустился в кресло, желая поразмыслить над всеми событиями дня, столь примечательного в нашей истории, но потом решил, что лучше прогуляться на воздухе и успокоиться. Конечно, я отправился один, однако Бог привел меня к месту, где должны были сходиться четыре улицы нашего города. Там, среди тьмы, я, дражайший брат во Христе, устремил взор на запад, к неведомым землям.

— Бедный мистер Мильтон. Я скучаю по нему, Гус. Он всегда был такой?

— Почти всегда, Кейт. Где бы он сейчас ни находился, я уверен, что старой дорожки он не оставит. В четыре утра на ногах — когда и птиц еще не слышно. Потом, по неизменной привычке, он мыл руки в чаше, которую я ставил возле его постели. Не стану упоминать, что до того он облегчался в земляном клозете поблизости от сада. Потом возвращался в покинутую (я умолчал об этом) комнату и опускался на колени на деревянный пол. Доски были твердыми, как фламандская колбаса, однако он ни разу не прерывал молитвы до пяти утра. С боем часов он возглашал «Аминь!» и требовал подать еды. Обычно я ожидал за дверью с оловянным блюдом, на котором не было ничего, кроме хлеба, вымоченного в молоке, но я вносил его с торжественностью, вполне годной и для поминальной трапезы.