Дождь, встречный ветер, синие молнии вдали, а главное то, что руль был в его руках, всё это подсказало Славе развернуться на перекрёстке, почти у самой станции, и, до отказа прибавив газу, бросить ревущий мотоцикл назад, в посёлок гидростроителей, навстречу молниям, бьющим над горами.

XLI

— Не понимаю, что тебе пришло в голову, почему ты раздумал ехать?

— Да я же не готовился, так только, учебники перелистал, и вообще не к сроку…

— Почему? — настороженно спросил Алимов и неестественно засмеялся. — Уж не меня ли собрался опекать? Дошли слухи?

— Давай-ка лучше спать, — предложил Слава, понимая, что Алимова сейчас больше всего мучает уязвлённое самолюбие и разговор у них не получится.

Они улеглись и долго делали вид, что уснули, притворяясь до тех пор, пока не уснули на самом деле.

Проснулся Слава в шестом часу утра. Быстро оделся и, пока Сергей Алимович спал, ушел в редакцию. «Надо что-то делать, к Алимову не подступись, он, как еж, сразу иголки выпускает. Толя — опытный журналист, он должен подсказать». В редакции уборщица мыла полы, Слава повернулся и пошел домой к Смирнову. Подойдя к калитке и увидев Варю, смутился.

— Шеф спит? — спросил он виновато улыбнувшуюся ему Варю.

— Сейчас сбужу.

В трусах и в майке на крылечко вышел Смирнов.

— Что случилось, старик? Почему вернулся?

— Так. Передумал. Вот за советом пришел. Как нам помочь Алимову?

— Мёртвое дело, старик. «Главного» не переспоришь, кремень характер. Отношения я с ним портить не собираюсь. Пусть Алимов забирает шмотки и сматывается на другую стройку. Между прочим, точно говорю, тут его песенка спета.

— Да, что вы, Толя! — Слава даже не заметил, что назвал Смирнова по имени.

— Чудак-человек, характер «главного» я знаю. Не такие, как Алимов, зубы ломали, говорю, мертвое дело! Пусть документы забирет и айда!

— Нет, так нельзя. Надо что-то придумать.

— Говорю тебе, старик, брось. Я умываю руки и тебе не советую. Говорю, характер у «главного» такой, что ему никто мозги не вправит. Он же фигура! Орёл! А Алимов, между прочим, сам виноват, много на себя берёт, я его предупреждал. Варь, дай кваску, — Смирнов потянулся, почесал грудь, сладко зевнул. — Ты, старик, на первую полосу заметулю отстукай, а я ещё часок придавлю.

…Слава долго бесцельно бродил по посёлку. Когда он, наконец, пришёл в редакцию, рабочий день был в разгаре. Слава открыл дверь и остановился на пороге: комната была полна девушками.

— Я вам говорю, бросьте вы эту коллективщину, — возбужденно кричал Смирнов, — между прочим, не митингуйте. Уволили, значит были основания, — у нас людьми не разбрасываются. Алимов, между прочим, не маленький: сам за себя постоит. Что вы саботаж устраиваете? За это по головке не погладят!

— Так это же произвол! Вчера лучшим работником был, вы же сами о нем писали, соловьём разливались, а сегодня — сдавай дела, — кипятилась маленькая черноглазая, черноволосая девушка, старшая лаборантка Алимова.

— Ради всего святого, надо же разобраться, — пожала плечами Люся.

— Мы все уйдём, если его уволят! — крикнула высокая полная девушка.

— Я прошу, в конце концов, дать мне возможность работать, — поднимаясь из-за стола, важно сказал Смирнов. Встретившись глазами со Славой, он покраснел, но назидательного тона не переменил.