— Вот да! И я буду к ним в гости ходить, а в — общежитии, скажи, весело! Я знаю! Я знаю! Я был в общежитии у нас дома, с дядей Федей, там его рабочие жили, на гитаре играли, стойку на руках делали! А дядя Федя где?

— Дядя Федя тоже пока в общежитии живёт, в вагончике тесно. Он теперь на кабель-кране работает. Знаешь, какая это махина!

— Скажи! Вот да! Все будем в общежитии жить! А баба Катя борщ варит?

— Варит.

— Ты ел?

— Ел.

— Скажи, вкусные пирожки и ещё вареники с творогом, скажи?

— Баба Катя недавно ватрушки пекла, плакала, говорила, это нашего Бореньки любимые ватрушки.

— С яблоками? — Боря глотнул слюну.

— С яблоками.

— А Олежка ел? Он уже большой или еще маленький? Видел, как он ручки тянет и кусается? Мама говорит, что это он целует, вот какой хитрый! — Боря засмеялся, и лицо его просияло от удовольствия. — Всё равно я больше всех тебя люблю — сильнее, сильнее в тысячу бессчетное количество раз! — И Боря опять прижался к Славе и посмотрел на него влюбленным преданным взглядом. — Давай будем братьями, скажи? И Олежка, скажи! Целых три брата! А моя мама тебе мамой будет, а баба Катя — бабой Катей, хочешь?

Сердце Славы дрогнуло, горячая волна благодарной нежности наполнила его грудь.

— Хочу, Боря, хочу, — сказал он серьёзно. Первый раз после смерти матери он остро почувствовал, что ещё кем-то горячо любим, ещё кому-то очень нужен. Цепкие Борины пальцы всё время держались за его рубашку, не отпуская от себя ни на секунду. Стоило Славе повернуться или привстать, как Борины руки испуганно обвивали его шею и всё его маленькое тело льнуло к Славе с безграничной верой и любовью. И эта вера, эта Борина горячая любовь, согревала его, будила в душе Славы ответное чувство. Слава подумал, что всё время — дни, недели, месяцы после смерти матери — он жил как-то нереально — ел, пил, разговаривал, работал, но душа его всё время была как в летаргическом сне — ничему не радовалась, ни на что не реагировала так остро, как раньше. И вот тонкие руки Бори, горячо сжимавшие его шею, вернули ему утраченную остроту восприятия, опять окрасили жизнь во все присущие ей цвета. «Мама всегда говорила: «Как жалко, что у тебя нет брата», — подумал Слава. — Сейчас она бы порадовалась».

— Давай собираться, давай скорей собираться, — торопил Боря, — вон моя одежда, вся в чемодане, ещё как мама сложила. Слава, сажай меня в коляску, ты её только подкати ко мне, я сам могу, она в коридоре, подкати.

— Подожди, брат, неудобно как-то получается, надо дождаться твоего отца.

— Он поздно придёт. Я боюсь: он не пустит. А если пьяный придёт? Он, знаешь, какой пьяный вредный? Я не хочу его ждать! — Боря заплакал. Слава смешался: всё что угодно, но видеть Бориных слез он совершенно не мог. И потом, в конце концов, он же видит сам, что Боре здесь плохо. В конце концов, он забирет Борю по его желанию и отвезет к родной матери, которая его так любит и ждёт. Зачем же ещё заставлять мальчика страдать, ради кого и чего? Он оставит Борису адрес Ольги: пусть, если хочет, приезжает и выясняет отношения. Он заберёт Борю с собой. Теперь он не может его здесь оставить! Пусть потом Борис с него, со Славы, хоть три шкуры спустит, он готов держать ответ за свой поступок. Он тоже не посторонний, он берет на себя ответственность за Борю. Хватит, довольно быть наблюдателем. Вон Боря рассуждает как маленький старичок — это самое страшное, когда дети раньше времени становятся взрослыми. Довольно ломать его душу.

— Одевайся, Боря! — Слава достал из чемодана чистую рубашку и колготки.