Больше всего поразили Гамзата станичные сады, потому что дома привык он видеть голые скалы, заснеженные вершины да гладкую зелень горных лугов. Ранним утром он любил слушать в садах, как лопаются в звонкой тишине первые почки, и долго думать о том, почему и как растут деревья. На чёрных от въевшейся металлической пыли ладонях он растирал литые терпкие почки и думал о том, какая тайна делает из почки лист и отчего вдруг из дерева растут вишни, и почему нет деревьев в его родном ауле?

Незадолго до революции отец умер, Гамзат стал ходить один. А когда в Придонье посвист перепелов сменился суровым свистом пуль, бродячий ремесленник Гамзат Магомедов стал бойцом Красной Армии. Всю гражданскую войну провёл он в седле. Возвратившись домой, добивал банды местных ханов, а когда пришло время — стал одним из организаторов колхоза в своём ауле.

Все эти годы не расставался Гамзат с детской мечтой вырастить сад у себя дома. Но поток жизни так закружил его, что всё ему было недосуг, и лишь в 1931 году он решил, что времени больше не будет, пора начинать. Он вспомнил, что ещё в «старое» время в станице Степной видел питомник и, не раздумывая долго, собрался в дорогу. Питомник сохранился. Сто тридцать тоненьких саженцев привёз в аул Гамзат. По ту сторону речки, в том месте, где сейчас стоит посёлок гидростроителей, разбил Гамзат свой первый участок. Единственному человеку — жене — поведал он свою дерзкую затею, и она поверила в неё, пожалуй, больше самого мужа. Из далёкого ущелья носила она тяжелые кувшины с водой для маленьких деревцев. Случалось, ночью будила Гамзата:

— Слушай, мне снился плохой сон, может, что случилось с нашим садом?

— Что может случиться? — сквозь сон отвечал Гамзат.

— Нет, нет, пойдём посмотрим. Если ты не хочешь, я пойду одна.

Гамзат подчинялся, и чёрной глубокой ночью выходили они из сакли и быстро шли к своему саду. Перейдя мост через реку, почти пускались бегом. Но всё было хорошо, и они, счастливые, брели в аул досыпать.

На зиму Гамзат окутал деревца соломой, а когда было особенно люто — ночи напролёт жёг на своём участке дымные кизячные костры. Этому он научился в книгах. Каждый вечер, надев очки в латунной оправе, не жалея керосину в пятилинейной лампе, Гамзат читал теперь учёные книги по садоводству и вспоминал добрым словом своего эскадронного друга, который выучил его русской грамоте.

Сто двадцать семь саженцев погибло, но три, целых три прижились. И когда в полную силу залепетали на них маленькие клейкие листочки, в семье Гамзата был праздник.

На следующий год он решил выписать из Краснодара уже три тысячи саженцев.

— А для такого большого сада не напасёшься воды кувшинами, сказал Гамзат жене, — надо поднимать воду из ущелья по желобу, и еще надо насос.

Весь год Гамзат и Патимат долбили в скалистом склоне вершины жёлоб. Этот жёлоб сохранился до сего дня, и, когда смотришь на него, трудно поверить, что сделали всё это два человека — муж и жена. Когда жёлоб был готов, Гамзат привёз из райцентра старенький поломанный ручной насос. Отремонтировав, поставил его в ущелье, и живая вода потекла к саду.

А когда созрели первые плоды, Гамзат и Патимат подарили свой сад родному колхозу.

И вот теперь и этот сад, и все то, что вырастили, по примеру её мужа, на своих приусадебных участках другие аульчане, теперь всё это пойдёт под воду.

«Сад хоть послужил нам, — подумала Патимат, — а вот источник Султана…»

Султан был старшим братом Патимат. С тех пор, как умерла его жена, он переселился к сестре. Уже давно они жили одной семьей: Патимат, Мухтар и старик Султан. В своё время он был хорошим джигитом и лихо плясал лезгинку на свадьбах, и многие невесты аула мечтали о нём. Всякое ремесло налету удавалось Султану: был он плотником, и столяром, и каменщиком, и лудильщиком.