|
.. А покойная государыня, божество моё, Лисавет Петровна? Ох! что греха таить! При ней - не на твоей, разумеется, памяти - всё у нас иноземным, французским стало - обычаи, нравы, моды и язык... Но всё же, голубчик ты мой, хохлик, - лучшие русские люди, лучшие умы и сердца её окружали... Умела она их выбирать и ценить... И я, российский природный поэт и вития, я - Ломоносов - недаром, слышь - ты, по сердцу, от души её воспевал... - Помню ваши стихи, - с чувством перебил Мирович: Царей и царств земных отрада [*]... [*] - Из оды Ломоносова "На день восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны", 1747 г. и другие о ней же: Владеешь нами двадцать лет... - Она смертную казнь отменила в России! - продолжал Ломоносов. - В Москве, по моей мысли, открыла университет [Московский университет был открыт в 1755 году]; на родине твоей, на Украине, в Батурине, тоже, в сходствие моего прожекта, открыла бы, если б не померла, - и свято чтила, лебедь моя белая, дела своего родителя, великого и единого в мире моего героя, Петра... - Однако, - заметил, подумав, Мирович, - то были женщины: Екатерина, две Анны, Елисавета, и почти подряд... Бабье царство - говорили в народе. Войску надоело быть под женскою управой... Теперь у нас на троне монарх, и снова Пётр... - Пётр, да не Первый! - сказал Ломоносов. - Не было и не будет такого другого. По примеру деда-то великого думает он управлять? Далеко, друг любезный! Дудки! Я сам надеялся... Оно, конечно... и Пётр Второй, мальчоночек, в сенате торжественно обещал подобно Веспасьяну править, никого не печалить... А что содеялось потом? Я неотёсан, я груб, и меня, дикого помора, сударь, - за непорядочные поступки и озорничество с седою обезьяной Винцгеймом, Таубертом и с другими академическими нашими колбасниками - под арестом при полиции держали. Но, ездив ещё с отцом на рыбачьем карбасе, по северному ледяному морю, я привык бороться с злыми стихиями... Великая и грозная, сударь, природа студёного надполярного океана воспитала меня... Я просто совестен, брат, но не податлив... И ничем ты не купишь недовольства и угрюмства обиженной и бунтующей моей души... Скажу тебе, юноша, правду... У нас теперь нашествие не русских немцев, а немецких, самых сугубых и лютых... И ныне, братец, - прибавил вполголоса Ломоносов, склонясь к Мировичу, - коли не найдётся у нас гения, чтоб нами побитого лукавца Фридриха водрузить в прежних умеренных пределах, то всю инфлюэнцию [влияние] нашу на европейские дела у нас исторгнут. И будет наш великий канцлер, а мой давний благоприятель, Воронцов, министром - токмо не своего монарха, а того же, через нас вновь оживающего, Фридриха. Шутка ли, в военной коллегии, в конференции, где Шереметевых, Апраксиных, Бестужевых витают имена, ныне компасом всех дел являются только что прибывший из Берлина Фридрихов посланник Гольц и дядюшка государев, командир его голштинцев, принц Жорж. - А что слышно о государевой супруге, о Екатерине Алексеевне? - спросил Мирович. - Погоди, дойду и до неё... Тяжкий грех взяла на себя покойная императрица Елисавет-Петровна. |
