Рассвет застал кардаков далеко в горах. Ступающие неслышно лошади (их копыта были обмотаны звериными шкурами), неутомимо преодолевали длинный и крутой перевал. На чернобородом лице Исавра застыла, словно приклеенная, улыбка злобного торжества. А вдалеке, над чёрными громадами башен Ани-Камаха, полыхал утренний пурпур, похожий на лужу свежей крови.

ГЛАВА 6

В Синопу пришла осень. Первый осенний месяц выдался на удивление тихим, солнечным и тёплым. В обеих синопских гаванях кипела работа с раннего утра до поздней ночи: купцы торопились вывезти до наступления штормов поковки знаменитого халибского железа, сухую краску в плотных мешках, солёную и вяленую рыбу, керамику и другие товары, пользующиеся большим спросом в Элладе и самом Риме.

«Мелисса» в предвечерний час пустовала. Скучающий хозяин харчевни Сабазий с надеждой посматривал на хлипкую дверь — не появится ли кто-нибудь из ремесленников, изредка захаживавших в его забегаловку, чтобы выпить чашу-другую зелёного вина. Долго они не задерживались, были скуповаты, но Сабазию их почерневшие медные ассы казались не хуже серебра, оставляемого здесь подгулявшими ворами и разбойниками.

— Провалиться тому псу, который построил этот курятник, в Тартар! — неожиданно раздался чей-то грубый голос, и на пороге харчевни появился богатырского роста воин, потирающий ушибленную голову.

Позади него кто-то весело рассмеялся, и в «Мелиссу» вошёл гоплит ростом пониже, но с мощным мускулистым торсом. На обоих были надеты короткие воинские плащи, широкие боевые пояса, окованные железными пластинами, а оголённые смуглые ноги оплетали ремешки римских калиг.

— Эй, хозяин! — заревел богатырь, пнув по пути скамью. — Где ты запропастился, сучий потрох!

— В-ва… — заблеял потерявший от страха голову Сабазий и склонился перед воинами, едва не касаясь лбом пола.

— Ты посмотри на это чучело, — рослый гоплит с отвращением принюхался к запахам кухни и сплюнул. — Я уверен, что в этой выгребной яме, хозяином которой является сей мерзкий урод, подают шакальи потроха под соусом из куриного дерьма. Послушай, ты, урод! — он схватил Сабазия за шиворот железной пятерней и сильно тряхнул. — Если у меня после твоего угощения будет несварение желудка, клянусь Сераписом, я вырежу твою печень и скормлю её псам.

— Оставь его, — мягко сказал второй гоплит, усаживаясь за дальний стол. — Он постарается… — добавил, посмеиваясь над Сабазием, дрожавшим, как осиновый лист.

— Пшёл! — богатырь пнул хозяина харчевни пониже спины. — Да поторапливайся, образина! — он уселся напротив своего товарища. — Это всё твои выдумки, Архелай… — проворчал гоплит, постепенно остывая. — Более гнусной дыры найти в Синопе невозможно.

— Зато ищейкам Даиппа сюда путь заказан, — возразил ему Архелай. — Что нам и нужно, Неоптолем.

— Всё прячемся, таимся… — Неоптолем сжал кулачищи. — А как по мне, так нужно собрать верных людей и отправить этого ублюдка Клеона вместе с нашей несравненной шлюхой Лаодикой в Эреб. И как можно быстрее.

— Успокойся, — строго сказал Архелай. — И, будь добр, потише. Не накличь на наши головы беды. Осторожность и предусмотрительность — вот в данный момент наше оружие. Ещё не пришло время…

— Я и так осторожен, — криво ухмыльнулся Неоптолем. — Скоро буду от своей тени шарахаться. — Он помолчал; затем пожаловался: — Я служу в царской хилии уже лет десять, и до сих пор только лохаг. Это я-то! Ты знаешь, Архелай, чего стоит мой клинок в битве. Но получается так, что безродные выкормыши, эти лизоблюды и пьяницы, получают почести и награды, а я — только шрамы на теле.