В мужском туалете большого универмага Деклан плеснул в лицо холодной водой, а затем поднял взгляд к длинной грязной видеопластине, которая заботливо перевернула его отражение, чтобы он видел себя так же, как окружающие. Деклан видел в своих чертах ненависть, но сомневался, что другие ее замечали. Она укоренилась слишком глубоко, чтобы просто проявиться на плоти. Он ненавидел это тело за красоту. Ненавидел свои иссиня-черные волосы, ясные голубые глаза… даже здравый рассудок его возмущал. Он предпочел бы бескрайнюю невинность своего сына. Деклан хотел бы уничтожить этот здравый рассудок ради какого-нибудь забвения.

Он слышал в голове не только голос Йена, но и Ребекки – она тоже казалась ему мертвой. («Ты винишь во всем меня. – Ее глаза покраснели сильнее, чем прежде. – Потому что я не стала делать аборт. Потому что настояла, чтобы он остался жить».)

Она не верила в то, что он считал иначе. Что ненавидел не ее. Что, возможно, винил даже не Бога – или науку, – что его ненависть не так просто сфокусировать. Как он мог сказать жене, с которой прожил десять лет, что никогда никого так сильно не любил, как своего прекрасного мальчика?

Звук за спиной заставил Деклана оторваться от отражения собственных глаз. В уборную шумно ввалились двое парней, и он, смущенный, начал поспешно вытирать руки. Делая это, мельком увидел на видеопластине как парни стоят перед писсуарами, широко расставив ноги и громко перешучиваясь. Один брызнул в другого мочой. Тот открыл ответный огонь. Они завопили, залаяли, обменялись тычками. Моча забрызгала пол. Деклан направился к двери. В Панктауне полно хамоватых ребят, а он, в отличие от многих, не носил оружия для защиты себя и своей семьи.

Направляясь к двери, бросил взгляд назад, его, наверное, привлек особенно громкий вскрик. Один парень пытался застегнуть ширинку, а второй продолжал толкаться. Он стоял боком, у него были длинные темные волосы, косой пробор, который удерживала красная заколка, и настолько привлекательные черты лица, что он казался почти красавцем. Полные губы широко раскрылись в улыбке, яркой на фоне бронзовой кожи.

На миг Деклан задержался на пороге.

Кто-то снаружи распахнул дверь – в уборную вошел пожилой мужчина-чум, зубы в его огромном рту уже выпали, так что казалось, будто голова наполовину провалилась внутрь самой себя. Деклан вздрогнул, но быстро проскользнул мимо, пока парни не обернулись и не увидели, что он пялится на них.

* * *

Он притворялся, что изучает витрину с электрическими отвертками в отделе скобяных изделий, когда парни вышли из туалета и прошли мимо. Через секунду Деклан отправился за ними, сумка била его по ноге.

Он следовал за парнями по торговому центру, спустился по одному трубопроводу и перешел в следующий. «Точно за дерьмом по канализации», – думал он. Однако когда парни вошли в музыкальный магазин, Деклан остался снаружи, нерешительно топчась на месте. И наблюдая за ними через витрину. Наконец он безучастно развернулся, прошел мимо нескольких магазинчиков и купил себе кофе… Затем сел на скамейку и начал прихлебывать из стаканчика.

Но думать он мог только о том, как они втроем с Ребеккой и Йеном много раз сидели на этой самой скамейке. Жена тоже с кофе, а сын всегда с пончиком в шоколадной глазури… Та размазалась у него по губам, которые были, пожалуй, единственной необезображенной частью тела.

Деклан встал, вылил недопитый кофе в утилизатор и направился обратно в универмаг, в отдел скобяных изделий. Там осмотрел отвертки и молотки, ножи, огнеопасные газы и жидкости. Наконец добрался до секции отдыха на природе. Как Йен, наверное, полюбил бы играть в палатке, которую они поставили бы.

Быстро шагая там же, где всего полчаса назад блуждал точно призрак, Деклан вернулся к музыкальному магазину.