Его глаза забегали по комнате. Он никогда не бывал в подобном месте. Столы, выточенные из какого-то гладкого зеленого камня. Диваны и кресла белого цвета с серебристой кружевной вышивкой. Бар, голотанк. На стенах – скромная коллекция произведений искусства. На нескольких столах, полках и подставках – маленькие рамонские фигурки, вырезанные из переливающегося белого хрусталя. Животные и рамонский воин, выполненный с удивительной для такого материала детализацией – от его львиной головы до то ли копья, то ли алебарды, поднятой в ожидании нападения. Каждая вещица стоила, должно быть, целое состояние. А возле Завода стояли лагерем мужчины и женщины, умиравшие от голодовки протеста. А еще были те, кто голодал не по своей воле. И Джонсу вспомнилась женщина в огненном саване.

Его замешательство рассеялось. Пылающий взгляд снова уставился на перепуганного рожденца. Гнев в голосе не был какой-то там актерской фальшью, пусть даже слова сочинил кто-то другой.

– Я здесь, мистер Майда, чтобы заснять начало восстания и первый удар в войне, которая не прекратится, пока нам, клонам, не будут предоставлены те же права, что и вам, рожденным.

Немного раньше он пришел к выводу, что это умно – Завод избавился бы от шипа в своей львиной лапе, но ни закон, ни синдикат не смогли бы предъявить никаких обвинений. Нет, Эфраима Майду убил бы опасный беглец из взращенных, фанатик с грандиозными иллюзиями. И все же, размышлял Джонс, не вызовет ли это недоверие работников Завода, безработных за его пределами и подавляющего большинства населения ко всем взращенным подряд? Недоверие, которое приведет к протестам против их использования? Не повредит ли убийство самому существованию Завода? И все же заказчики больше него понимали в этом деле. В конце концов, он был всего лишь взращенным… которому дали знания капельница, разговоры работников-людей и радиопередачи, которые они слушали. Позже его воспитывала улица. А те люди сидели за огромными глянцевыми столами и принимали важные решения. Такое ему не по зубам. Самое большее, о чем он мог думать, – вознаграждение в пять тысяч мунитов… и Парр выдал половину этой суммы, когда Джонс забирался в его ховеркар сегодня вечером.

– Эй, – всхлипнул Майда, – о чем ты говоришь… Послушай… Пожалуйста! Послушай…

– Мы хотим жить так, как живете вы, – продолжал Джонс, импровизируя, поскольку нужные слова перемешались в его голове. Он подумал о своем собственном адском закутке и о крошечном черном сарае Эдгара. – Мы хотим…

– Эй! Стоять! – раздался окрик Парра.

Джонс резко повернул голову. Что происходит? Неужели из какой-то другой комнаты появился еще один телохранитель? Надо было сначала проверить все помещения… они должны были это сделать…

Парр направлял полицейский пистолет не на какого-то нового игрока, а на самого Джонса, и прежде чем тот успел вскинуть собственное оружие, Парр быстро выстрелил пять раз подряд. Из дула вырвались облачка газа и раскаленные молнии без грома, но они сбили Джонса с ног. Он почувствовал, как его сбоку по горлу полоснул огненный шар, несколько притушенный намотанным шарфом. В ключицу лягнула лошадь, а еще три пули кучно вошли в верхнюю часть груди слева. Джонс перевернулся на живот и увидел, что его кровь блестит на белом ковре поразительно крупными каплями росы. Красивые красные бусины, похожие на крошечные рубины, цеплялись за белый ворс. В таком месте даже насилие выглядело гламурно.

Майда подбежал и выбил у него из рук маленький серебристый пистолет. Внутренности Джонса свело судорогой, но тело даже не вздрогнуло. Он чуть приоткрыл веки и сквозь ресницы увидел, что Парр тоже придвинулся ближе. На мгновение показалось, что это совсем другой человек. После выстрелов из-за камеры, которая стояла вне поля зрения Джонса, Парр успел сбросить фальшивую форму полицейского и облачиться в уличную одежду.