|
Что происходило в их головах по пути, и происходило ли что-нибудь? Эти взращенные еще не были запрограммированы на выполнение своих обязанностей, им еще не ставили мозговые капельницы. В отличие от них, Джонс, чьей работой было выпекать этих самых големов, родился уже с назначением. «Они невинны в своей бездумности, богаты своей бездумностью», – подумал он, наблюдая, как ховертрак исчезает в ночи. Сам Джонс был еще ребенком, но с оскверненной невинностью. Месяцы, прошедшие с его побега, походили на концентрированную жизнь. Было ли ему лучше в первые дни, когда его еще не охватили досада и раздражение? Случались такие моменты, когда он в своей новообретенной гордости не хотел признаваться, что чувствовал себя человеческим мальчиком, который жаждал снова стать деревянной куклой.
Джонс слушал, как булькает в Баке амниотический раствор, и мысленно представлял множество бездумных зародышей, спящих без снов в огромной башне-утробе под ним. Да, приближалось Рождество. Джонс подумал о происхождении этого праздника, о непорочном зачатии рожденки Марии и гадко ухмыльнулся. Он поднял запястье и пристально вглядывался в него, пока на коже не проступили светящиеся цифры, похожие на еще одну татуировку. Пора было идти – Джонс не любил опаздывать.
* * *
Чтобы Парр не догадался, насколько близко к Заводу живет Джонс, он велел Невину заехать за собой на Оловянную площадь. Чтобы добраться туда, Джонсу пришлось пересечь эстакаду Обсидиановой улицы. Это был слегка изогнутый, спроектированный рамонами мост из невероятно прочной рамонской древесины, окрашенной когда-то глянцево-черным лаком. Теперь его покрывали пятна аэрозольной краски, пыль и трещины. Машины со свистом проносились в обоих направлениях, наполняя крытое строение ревущим шумом. Пешеходную дорожку защищали от потока шаткие перила, их недостающие участки заделали проволочной сеткой. Кроме того, в углублениях деревянного каркаса моста обитали бездомные, большинство из них построили сложные сооружения-паразиты из обрезков дерева, листов металла, пластика или керамики. Один пожилой и истощенный чум, бывший монах угасающей церкви Ралума, жил внутри большой картонной коробки, на фасаде которой нарисовал суровые черты Ралума, словно это был храм. Пешеходную дорожку с одной стороны окаймляли перила, с другой – эти крошечные трущобы. Некоторые их обитатели продавали прохожим кофе и печатные издания газет или уговаривали их уединиться за мятыми пластиковыми занавесками или мокрыми картонными перегородками ради наркотиков и секса. Джонс знал одно из этих призрачных созданий, которое, словно поджидая его, наполовину высунулось из своего укрытия, стоило только взращенному приблизиться. Этот маленький домик был одним из самых замысловатых – деревянный и выкрашенный в глянцево-черный цвет, чтобы в случае массовых выселений сойти за часть моста. В хижине даже имелись фальшивые окна, хотя на самом деле это были пыльные зеркала. Приблизившись, Джонс увидел многочисленные отражения собственного серьезного лица и черной лыжной шапочки, которая прикрывала татуировку. Крошечная фигурка двигала своими паукообразными конечностями, как в замедленной съемке, а голова создания постоянно дергалась и совершала резкие рывки из стороны в сторону, такие быстрые, что черты лица расплывались. В неподвижном состоянии они представляли собой маленькие черные дырочки в огромной – в два раза больше, чем у Джонса – безволосой голове. Почти идеально круглой, а текстурой напоминавшей пемзу. Никто, кроме Джонса, не знал, что это не обычный мутант, а бракованный взращенный с Завода, безупречная ошибка, которой каким-то образом удалось избежать сожжения и вырваться на свободу. Кто бы мог заподозрить, что их клонировали с одного и того же оригинала? Этот бракованный однажды остановил Джонса и завязал с ним разговор. Безволосые брови выдавали Джонса с головой. |
