Старая улица возлежит на толстом неровном слое из бетона, грязи и камня, несколько покоящихся на нем строений едва не задевают крышами темный потолок. Мы карабкаемся вверх по этому ровному плато. Тротуар в основном уцелел, за исключением тех мест по краям, где он обломился об изогнутые стены туннеля. Здесь есть маленькая пекарня тиккихотто, от которой по большому счету остался только остов – плоская крыша провалилась, а из внутренностей торчит большая разорванная канализационная труба, но я вижу рекламу, все еще висящую на покореженной, но уцелевшей пластиковой витрине. Рядом стоит почтовый ящик, прикрученный к сохранившейся полоске тротуара. Интересно, лежат ли внутри письма, ожидая попасть в руки влюбленных и сборщиков счетов?

За пекарней кирпичное многоквартирное здание, у которого срезан второй этаж (вероятно, не во время землетрясения, а позже ремонтными бригадами, чтобы заново заделать потолок), на нижнем этаже аптека тиккихотто (в витрине сохранились вывески – некоторые на английском, а другие нет)… и, видимо, вокруг самого большого из этих заброшенных зданий есть и другие в разной степени разрушения, но нам нужно именно это, оно – наш пункт назначения. Мы добрались до Храма Горящего Ока.

На самом деле у него всего один этаж и плоская крыша, которая в основном уцелела, хотя кое-где прогнулась, а груды щебня на ней угрожают сровнять с землей другие секции. Окон мало, украшений совсем нет – неприглядно для храма. Похоже, когда-то это была небольшая школа или детский сад. Я сразу же замечаю кое-что – нигде нет символа вроде того, что нарисован на моей футболке, знака Старейшин, богов, которым поклоняется эта малоизвестная секта. Я нигде не вижу пятиконечную звезду с глазом внутри и колеблющимся пламенем вместо зрачка.

– Глаза убрали, да? – шепчу я Фалько.

– Да. Демоны. Или люди в мантиях.

В мои барабанные перепонки словно вонзаются ножи для колки льда. Я роняю фонарик и закрываю уши ладонями, морщась от боли. Мозг разжижается, превращаясь в дымящуюся кровь, которая вот-вот потечет у меня между пальцами. Я опускаюсь на колени, собираясь заплакать. Но тут ножи исчезают, я задыхаюсь, всхлипываю и падаю на четвереньки.

Хуп приседает рядом, кладет руку мне на спину.

– С тобой все в порядке? – шепчет он.

– Что это было? – Тяжело дыша, я подтягиваю к себе фонарик.

– Это Пит. Он увидел позади нас одного из демонов. – Хуп поддерживает меня, помогая встать. – Того уже нет.

– Если он снова это сделает, на нас обрушится потолок, – говорю я, глядя на дрожащего маленького мутанта с заплаканными глазами. Пит, кажется, смотрит на меня.

– Давайте выйдем на открытое место, – предлагает Фалько, направляясь к дверям храма. Створки наполовину сорваны с петель. – Пусть лучше Пит войдет первым.

– Да, – соглашаюсь я, нервно оглядываюсь по сторонам и следую за ним. Хуп держится за мной.

Вестибюль и первый зал пусты. Мебель вывезли, или ее вообще никогда не было? Никаких картин, гобеленов, мемориальных досок, идолов, подсвечников или курильниц для благовоний – ничего доказывающего, что здесь было место поклонения. Хотя я замечаю, что все потолки выкрашены в черный цвет, а стены и полы – в белый. Мы проходим по коридору в большой центральный зал, похожий на классную комнату без парт, но здесь нет ничего, наводящего на мысль о богослужении.

Посреди зала стоит кровать с красивым латунным изголовьем и простынями, которые выглядят так, будто они из белого атласа под толстым слоем черной крови, похожей на огромный струп. На кровати лежит обнаженный торс молодого человека с зияющей дырой в груди. Из раны торчит погасшая толстая свеча белого цвета. Я слишком рано заявил, что здесь нет подсвечников. Кажется, от тела лучами расходятся нити паутины, и я отслеживаю одну лучом фонарика.