Вдоль нового прохода работает меньше ламп, и половина из них беспорядочно пульсирует, словно трепещущие свечи. Однако рекламный дисплей на стене все еще работает, удивительно… он подключается к трансляции текущего рекламного блока и воспроизводит его для меня одного. По крайней мере, путь мне освещает… но когда я добираюсь до конца этого длинного, блестящего коридора, и реклама, и дополнительные светильники остаются позади. Я включаю фонарик и мгновение спустя вступаю в терминал «Улица Ткачей».

Его сильно повредила вода. Половину платформы занимает лужа, больше похожая на пруд. Опорные балки под слоем ржавчины выглядят как сталактиты. Можно подумать, это части затонувшего корабля, настолько сильно некоторые из них покрылись коркой – они выглядят почти органикой. Пол усеян мусором и битым стеклом, граффити есть, но их не так много, как на «Паровом проспекте». Луч фонарика силен, но не может достать до туннеля, который зияет в дальнем конце платформы. Там не горит свет; туннель заброшен, а местами даже обрушился под тоннами камня, бетона и стали. Это мой пункт назначения… поскольку именно там покоится Храм Горящего Ока с ближайшими к нему окрестностями.

Я набираюсь храбрости и иду вперед, освещая торговые автоматы. Конфеты и сэндвичи давно украдены, но внутри еще остались газеты, и я наклоняюсь поближе к пыльному окошку, чтобы прочитать заголовки номера, который вышел, когда мне было всего восемь лет.

– Надеюсь, ты не пойдешь в туннель, – произносит за моей спиной хриплый голос.

Я оборачиваюсь, одной рукой направляя фонарик, а другой нащупывая обрез. Его короткий толстый ствол цепляется за отворот. Черт с ним, если понадобится, выстрелю через пальто, каким бы красивым и замшевым оно ни было.

На платформе лицами ко мне стоят два мутанта, ярко освещенные лучом моего фонаря. Бывают мутанты и мутанты. Так вот эти – по-настоящему мутировавшие мутанты.

Сначала мне кажется, что их только двое, затем я понимаю, что у одного из них на руках есть еще и маленький мутант. У того постоянные судороги, и он завернут в рваное одеяло, будто младенец, голова его размером и формой напоминает арбуз, который сгнил и стал сине-черным. Глаза маленькие и совершенно белые, из них текут липкие слезы, и свет фонарика заставляет их светиться как у гиены. Кажется, у него нет конечностей. У существа, которое его держит, пятнистая черновато-фиолетовая кожа, как у засиженного мухами и раздутого от газов трупа. В отличие от младенца, у этого есть волосы, хотя и тонкие, как у мумии. Лицо настолько раздутое и бугристое, что все покрыто неровными складками – даже глаз и рта не различить. На нем заляпанная футболка с рекламой группы «Похотливые мартышки». Одна рука тонкая, как у скелета, но, по крайней мере, на ней есть кисть, другая в три раза толще моей и заканчивается чем-то вроде костяного шара. У третьего мутанта кожа, напротив, ярко-розовая, но покрытая желтоватыми то ли узелками, то ли опухолями, в изобилии напирающими друг на друга тут и там, пока они не становятся похожими на неровный слой мясистых мыльных пузырей. У этого, по крайней мере, более человеческое лицо, но я не представляю, как он может быть живым с такой огромной дырой прямо в центре обнаженной груди. В него будто попали огромным пушечным ядром, а затем края раны зажили.

Я вытаскиваю свой голос из тех глубин, где он прятался, и осторожно спрашиваю:

– Почему бы мне не пойти в туннель?

– Какие-то детишки зашли туда повеселиться, подурачиться, – бормочет тот из темнокожих мутантов, что крупнее, с распухшим лицом, – около двух месяцев назад.