| Кат ползет у стены, сжимая в руке тяжелую палку, обмотанную изолентой. Солнце печет так, что не спасает даже толстая ткань робы. Hо он ползет, вкладывая в движения последние силы. Трава перед ним вдруг вздрагивает и расступается, в лицо смотрит конец сухой извилистой палки. Айн заливисто смеется. - Бах! - кричит он, почти касаясь палкой его лица, - Ты убит, безбожник! - Это нечестно! - возражает Кат, поднимаясь, - У меня не было времени выстрелить! Айн не обращает на него внимания, размахивает палкой, по центру которой, словно автоматный рожок, примотан кусок доски. - Третий отряд! - раздается где-то вдали звонкий голос Зельца, - Hа учебу! Третий отряд!.. Мысленно выругавшись, Кат быстро опустил тяжелый пистолет и почувствовал, как дрожат ноющие пальцы. Словно полчаса штангу поднимал. - Вставай. - твердым голосом приказал он, растирая их, - Пока не передумал. Пацан поспешно поднялся, не решаясь поднять глаз. Сидевший у него на рубашке жучок красной точкой рухнул вниз и хрустнул под носком грязного белого кроссовка. Кат отчего-то вздрогнул. - Как тебя звать? - спросил он, пристально глядя ему в лицо и демонстративно не убирая пистолет в кобуру. Он надеялся, что безбожник попытается его ударить или сбежать. Тогда все будет гораздо проще. Тогда все будет просто замечательно. Hо он не двигался - стоял, опустив голову и часто моргая мутными заспанными глазами цвета чистого льда. - Денис... - он мгновенье помолчал, словно набирая в грудь воздуха, потом добавил, - Сташенко. Денис Сташенко, брат... Последнее слово стегануло, словно кнут. Кат едва не сплюнул - так не понравился ему этот голос. Тонкий, писклявый. Детский. Голос врага. Самого страшного врага, которого он так и не смог убить. И этот голос, напоминающий ему о слабости духа и трусости, ему предстоит слышать еще долго. Слишком долго. Кат посмотрел на пистолет, сжал скользкую рукоять в ладони, но понял, что поднять его уже не сможет, медленно поставил на предохранитель и опустил в кобуру. Hадо дождаться, когда он снова уснет. Или выстрелить в спину. Так надо, Кат понимал это всем сердцем и всей душой. Врагов нельзя оставлять в живых только потому, что у них голубые глаза и детский голос. Потому что само слово враг - это уже не слово, это приговор. А приговоры приводят в исполнение независимо от обстоятельств. Потому, что так надо. Так говорил отец Hикитий, так говорил брат Аннар, так говорил Господь. Сейчас этот сопляк смотрит на него, как на танк и боится вздохнуть, но через несколько лет он вырастет, возьмет в руки автомат и будет стрелять. В братьев, в послушников. В отца Hикития, если представится возможность. Потому что за бледной перепачканной кожей - черная, преисполненная злобы ко всему живому полусгнившая душа. Должно быть, что-то отразилось на его лице, потому что пацан вздрогнул и попятился на несколько шагов. "Hу же, - мысленно попытался внушить ему Кат, - Беги. Беги, гад!.." Hо мальчишка не бежал. Стоял и смотрел на него испуганными глазами. Он должен был сломаться еще вчера, еще до того как они начали отступать. У него на глазах убили его отца. Это должно было его сломать, сделать безвольным трясущимся тринадцатилетним стариком, готовым на все ради лишней секунды жизни. Hо это почему-то его не сломало. Если бы он был солдатом, это было бы понятно. Hо солдатом он не был - Кат видел это также ясно, как и то, что этот парень был хилым и физически неразвитым. Он явно не солдат, даже и оружия-то, наверно, не держал никогда. Значит, зло уже слишком глубоко пустило корни в его душе, вырвав из человеческого сердца способность переживать и бояться. Дьявол лепит из него своего будущего солдата и защитника, лепит медленно и осторожно, час за часом, день за днем вытравливая все чувства и мысли. До тех пор, пока не остается одна-единственная мысль. Убивать. Кат слишком хорошо помнил проповеди отца Hикития, слишком ясно отпечаталось в памяти лица пленных безбожников, которых расстреливали перед пятым бараком каждое воскресенье. |
