Молчание.

Хан ставит печать, и снова грамота у диван-эфенди.

—      Великий хан изволил поставить на грамоте свое священное имя и тамгу и начертал: «Писана в Солхате богохранимом в пер¬вых днях месяца Джумазельэвель».

После этих слов грамота перешла в руки посла.

Прием был окончен.

После приема Менгли-Гирей отправился в хамам. Здесь двор¬цовый банщик особыми приемами намял хану тело, вымыл его теплой водой и протер мазью, делающей кожу мягкой и нежной. Брадобрей покрасил владыке бороду хной и спрыснул голову бла¬говонной жидкостью. В малой столовой комнате слуги расстелили достархан, и Гирей в одиночестве принял пищу. Затем он перешел в кофейную комнату и повелел дать ему кальян. Растянувшись на подушках, хан задремал. Янтарный мундштук выпал из его рук, и скоро комната огласилась раскатистым храпом. Ничто не преры¬вало покой хана. Только молчаливые ачкапы мерно и не спеша помахивали над спящим огромным опахалом.

...Спит владыка правоверных, но не до сна Ширин-бею. Все время после разговора с Джаны-Беком, который произошел на¬кануне приема у Менгли-Гирея, бей Халиль прожил в тревоге. Джаны-Бек высказал страшное предположение. Сераскир не донес хану о своих подозрениях не потому, что он добр к бею Халилю и его сыну Алиму, а потому, что еще не уверен в причастности Али¬ма к шайке Дели-Балты. «Сейчас, наверное, лучшие его аскеры шныряют по моему бейлику,— думал Халиль. — И как только най¬дут подтверждение, это сразу станет известно хану».

Правда, Алим — сын бея Ширина, и это многое значит. Мен- гли не решится сам наказать Алима — он суд над ним вынесет на Диван. А там дело может кончиться плохо — члены Дивана вспом¬нят Чингиз-ханову ясу и скажут Ширину, что не они посылают на смерть его сына, а закон великого предка.

Бей Халиль в душе надеялся, что Джаны-Бек ошибся. Неуже¬ли его Алим творит разбой? Но зачем же, если сын не причастен к разбойничьим налетам, попал он в Сурож и содержится сейчас в крепости? Какие дела повели его в Сурож? Бей наказал своему человеку в свите сераскира постоянно осведомлять его обо всем и сейчас с нетепреиием ждал известий.

Наконец, после полудня во дворец прискакал запыленный пут¬ник и, не снимая с руки нагайки, прошел в покои бея. Он упал перед Ширином на колени и тихо заговорил:

—      Плохие вести, великородный бей. Твой сын, да спасет его аллах от девяноста девяти несчастий, послал из Сурожа письмо своему молодому другу Бахти из Карасубазара, Сераскир прознал об этом, и того Бахти схватили. Пытали его и Бахти подтвердил, да простит меня великий бей, что твой сын и Дели-Балта — одно и то же лицо.

—      Этот молокосос мог оболгать моего сына! — воскликнул Халнль-бей. — Что ни скажет человек, если его пытать.

—      Прости, бей, но у Джаны-Бека в руках письмо Алима.

—      Ну и что же?

—      Помнишь, бей, ту памятную ночь, когда сераскир получил отсеченную голову? С вей была записка, написанная Дели-Балтой. Та записка и это письмо, да простит меня мой повелитель, написа¬ны одной рукой. Джаны-Бек никогда не простит этой насмешки Алиму.

--     Ты прав, Даулет. Сыну грозит большая опасность. Сейчас же иди, смени лошадей и немедля скачи обратно Кар асу. Найди моего казначея и скажи ему, пусть возьмем из моей казны боль¬шой сафьяновый кисет и отсчитает из него девять раз по девя¬носто золотых монет. Возьми и сразу же скачи назад. Я жду тебя завтра утром.

Отослав слугу, Халнль-бей долго сидел в раздумье, широко расставив ноги. Желтые сухие руки бея лежали на коленях не¬подвижно.