|
Мы мигом расковали всех невольников и, когда каторга проезжала мимо Пастушьей башни, разрешили им вплавь добраться до берега. «Плывите, вы свободны!» — крикнул я, и это не пришлось повторять дважды. Они, словно рыбки, плюхнувшись в воду, поплыли к берегу. А эти пропойцы проспали. Клянусь петлей, на которой меня повесили бы в случае, если бы я попался за это властям, Андреоло это да¬ром не пройдет. Он, сучий сын, чувствует это и, не заходя ко мне, удрал в Солдайю. Не будь я Антонио ди Гуаско, если я не оторву его ослиные уши.
Боже мой, как нам не везет. Я хотел восполнить нехватку в рабочих руках за счет покупки рабов в Карасубазаре, а их про¬спал ты. На каторге было больше сотни рабов, они нам подняли бы всю нашу землю, а их проспал Андреоло. Мало того — разбой¬ники увели из Скути самых работящих слуг. Чует мое сердце, что и третий мой сын, этот сопляк Демо, тоже отличится. Если я узнаю, что и у того отняли деньги, я к чертовой матери сразу уйду в мо¬настырь, а все именье отдам монахам. Ведь подумать только, ка¬кой ущерб! В комнате воцарилось молчание. Антонио опрокидывал в свой широкий рот одну кружку с вином за другой и не хмелел. Нако¬нец Теодоро сказал: — Выслушай меня, отец. Земли вокруг Скути самые богатые, а находятся они у нас в запустении и без надзора. Отдай их мне, я я наведу там порядок. Только чтобы никто кроме тебя, не со¬вал туда свой нос. — Я давно твержу тебе об этом! — воскликнул отец. — Женись, строй дом и будь там хозяином. — Как раз я хочу об этом говорить с тобой. Позволь мне взять в жены дочь русского купца Никиты. Приданое можно взять та¬кое, которое в два раза покроет все наши убытки. Ах, отец, как она прекрасна! Антонио долго глядел на сына и молчал. Теодоро, не переста¬вая, расхваливал невесту, убеждал отца всячески, но тот не про¬износил ни слова. Когда все вино из вместительного кувшина было выпито, старый Гуаско начал говорить. — Ты знаешь, Тео, я не боюсь ни бога, ни черта. Но наших святых отцов я, грешным делом, побаиваюсь. Клянусь бородой, они хуже пиратов. У тех есть кой-какие понятия о человеческих правилах, и с ними можно сладить, а у наших братьев-католиков дьявольские души и длинные руки. Право слово, ты не много по¬теряешь, если сменишь веру, но святые отцы не простят тебе этого. Вот чего я боюсь. Они погубят тебя и твою невесту. — Пока ты жив, я не страшусь ничего! — горячо промолвил Теодоро. — Я и сам не трус, но если и ты встанешь на мою защи¬ту, нам никто не страшен! — Ох-хо! — весело крикнул Антонио. — А ты прав, сынок. Ан¬тонио ди Гуаско еще может защитить и себя и своего сына. Прика¬жи седлать коней, а я захвачу денег на подарки. Поедем смотреть невесту! * * * За последнее время в душу Кирилловны все чаще и чаще стала вселяться тревога за дочь. Мать заметила в ней большую переме¬ну. Ольга стала задумчива, грустна. Куда девалось веселье, не слышно голосистого смеха, прекратились песни, сбежал румянец со щек Оленьки. Сидит она часами за пяльцами, но почти не вы¬шивает. Воткнет иглу в суровье, устремит взор куда-то вдаль и не замечает ничего. За столом почти не ест, не пьет, похудела. Смотрела-смотрела старая мать и однажды не выдержала, спро¬сила: —; Вижу, Оленька, что-то тебя печалит. Может, матушке ска¬жешь, что на душе? — Плохо мне, мама, не знаю отчего... — Знаешь, поди, да сказывать не хочешь. Молода ты и не придумаешь, как самой себе помочь. Откройся мне, раздели горе на двоих — легче будет. Может, обидел кто, или просто занеду¬жила? Что же молчишь-то? А может. |
