Ольга взглянула на мать глазами, полными слез, всхлипывая, припала к ее плечу.

—      Плакать, светик мой, не след,— тихо сказала мать.— Ко всем это приходит, а тебе самая пора. Полюбила кого, ну и слава богу. А он-то любит тебя?

Девушка заплакала еще сильнее.

—     Неужто, злодей, на такую красавицу не глядит? — восклик¬нула мать и тут же сердито добавила: — Брось реветь да и расска¬жи все толком. Чей он сын, нам ведом ли?

Не отрываясь от материнского плеча, Ольга вздрагивающим голосом сказала:

—     Памятуешь, маменька, посла государева? С ним был дру¬жинник статный, русый. Это он...

—     Христос с тобою, донюшка. Я чаю, и слова молвить с ним не успели. Да и мыслимо ли дело тебе, купеческой дочке, за про¬стого дружинника идти.

—     Маменька, не дружинник он... Соколом его зовут. Атаман он ватаги.

До Кирилловны не сразу дошел смысл сказанного. Она вспом¬нила разговоры, которыми полон был Сурож в эти дни. О ватаге Сокола говорили в городе разное: иные шепотком, с испугом в голосе, другие с надеждой и гордостью. Так вот оно что!

—     Святый боже, снятый крепкий — помилуй нас,— перекре¬стилась Кирилловна. Потом встала, всплеснула руками: —Да ведь разбойник он, непутевая!

—     Люблю я его, мамушка, больше жизни люблю.

—  Что ж натворила, что наделала! Проклянет тебя отец-то, видит бог, проклянет.

—     Не все еще сказала я тебе, матушка. Прости меня, выслушай меня...

—     Что, что еще?!

—     Сына Сокола под сердцем ношу я...

Кирилловна медленно поднялась с лавки, хотела было что-то сказать. Но из груди ее вырвался сдавленный стон, колени подко¬сились, и она упала на пол.

Ольга закричала. Прибежал отец со служанками, и Кириллов¬ну унесли в спаленку. Через несколько минут служанки вышли и сказали, что хозяйка пришла в себя, велела мужу остаться около нее. В закрытой наглухо спаленке Никита с женой говорили до полудня.

Из спаленки отец вышел чернее тучи. Кирилловну вывели под руку служанки. Ольге показалось, что мать за эти часы постарела на несколько лет. Выпроводив служанок, Никита сел за стол про¬тив жены и, не глядя на Ольгу, заговорил:

—              Ну вот, Кирилловна, вырастили мы дочку. Единственную. Думали, она род славный Чуриловых продолжит и будут у нас с тобой внуки, как у всех честных людей. В зятья ждал я человека благородного, моему делу помощника. А что вышло? За любовь,

за ласку, за заботу да за хлеб-соль дочь отплатила щедро. Воз¬ложила невиданный позор на наши седые головы. Как теперь даль¬ше жить будем, старуха? Как торговлишку вести? Поеду на Русь с товарами — зятек-разбойничек пограбит и буде жалобиться не можно. Родня — ничего не поделаешь. А може, и награбленное в моих клетях прятать заставит. Что молчишь, старая? Не углядели мы с тобой, не с той стороны беда пришла, отколь ждали.

—      Бог с тобой, Иикитушка,— еле слышно промолвила Кирил¬ловна,— говори, что надумал, не томи душеньку.

—      Бить бы тебя, дочь, надо, да боем беду "не исправишь. Грех прикрывать надобно. К смотринам готовься. Человек к Гуаскам мною уже послан. Выйдешь замуж за Теодоро, и в моих хоромах будете жить. Парень обещал православную веру принять, и на том слава богу. Не только за латиняна, а за татарина теперь тебя рад отдать, чтобы срам твой скрыть.