|
Но это еще не главное! - Афанасий Максимыч многозначительно воздел клинок к потолку. - После изготовления оружие сие было отправлено на север, в Валаамский монастырь. И там сорок дней и сорок ночей, сменяя друг друга, двадцать пять божьих братьев, славных строгостью своей в святом послушании, беспрерывно читали над ним молитвы, призывая благословение Божье на этот клинок! - Глядя, как Шурик и все остальные благоговейно перекрестились, боярин торжественно качнул головой и продолжил: - А после этого в рукоять его были запечатаны мощи святителя Николая, покровителя земли Русской, защитника всех ратников, обороняющих ее!
- Боже правый!.. - прошептал Шурик, глядя на оружие, сосватанное его деснице. - А после этого сам патриарх Филарет лично благословил сие оружие и нарек ему имя… - Афанасий Максимыч прервался вдруг, бросил быстрый, озорной взгляд на Данилу Петровича, безмолвно сидевшего подле него, и закончил: - Прасковья! Переход от Валаамского монастыря с его божьими братьями, святыми послушниками к веселой, пышногрудой девоньке в цветастом сарафанчике, с которой они, бывало, отплясывали в кругу у костра над речкой Вологдой по весне или ласкались, укрывшись от посторонних глаз в березовой роще, был настолько резким, что Шурик даже опешил спервоначалу, а после густо покраснел и опустил глаза. - Да ты, хлопчик, глаза-то не опускай! - отечески пожурил его боярин. - Не тебе, Саня, глаза опускать. Хоть и не увидишь ты ее более никогда, как сердце мне подсказывает, а помнить должен всю свою жизнь, сколько бы тебе той жизни отпущено ни было! И ее помнить должен, и дом свой отчий, и веру святую православную! Все то помнить должен, чему без тебя существовать никак невозможно. И без чего тебе существовать никак невозможно. - Голос боярина сделался вдруг глубоким и торжественно-печальным. - Особенно веру свою помни, Александра Михайлович, - сказал он. - Патриарх благословил тебя на посещение католических храмов, ибо невозможно тебе будет за француза себя выдать, храмы те, еретические, стороной обходя. Но ходи туда только с Прасковьей на пару! - велел он строго. - Она твой грех на себя примет, а ты чистым останешься… - Афанасий Максимыч вздохнул, потом улыбнулся и спросил: - Как там твой француз говорил? Хорошо владея шпагой… - Он вопросительно посмотрел на Шурика. - Хорошо владея шпагой и правильно сообразуя силу натренированной руки с мощью крепкого тела, направленной велением просветленного разума и сердца, обращенного к Богу, можно одолеть любого противника, - отчеканил Шурик, чувствуя слезы, подступающие к самому сердцу. - Чего, хлопчик, мы тебе все от души и желаем! - сказал боярин, поднимаясь из-за стола… А потом была баня. Жарко натопленная русская баня, с горячим, прокаленным на каменке веником, без разбору отплясывавшим на боярских и разных чинов и званий спинах, и братиной, полной холодного пенного кваску, бодрящей струйкой проникавшего в самые сокровенные уголки души. А потом был целый (!) день отдыха, когда Шурик спал и ел, ел и спал, набираясь сил перед дальней дорогой. Лишь изредка прикасался он к Прасковье, особенно остро чувствуя в эти моменты весну, незаметно, исподволь пробиравшуюся в мир, все еще укутанный снегом и скованный холодом. Особенно остро чувствовал он в эти моменты всю тяжесть и горечь утраты. Утраты отчего дома. Утраты друзей. Утраты нежных, трепетных пальцев, ласкавших его плечи такой же весной, канувшей в прошлое вместе с Вологдой и всем остальным, что было дорого ему в этом мире… А потом не осталось ничего, кроме дороги. Переливов бубенцов под дугой и удалого ямщицкого посвиста. Ослепительного весеннего солнца, набиравшего силу с каждым днем, проведенным в пути, и с каждой верстой, отмеренной лошадиными копытами на юг. Городов и весей, без устали сменявших друг друга… Афанасий Максимыч сказал чистую правду: дорога была подготовлена на совесть. |
