|
— И их, я слышал краем уха, даже на сцене представляют? Надо же! Первый раз вижу живого поэта… то есть, я и мертвых-то раньше не видел… ну, вы понимаете мою мысль… В толк не возьму, как это можно написать длинную пьесу, чтобы все было складно и ни разу не запуталось… — Занятие, надо сказать, не из легких… — сказал польщенный Уилл. — Будьте уверены, уж я-то понимаю, — заверил д'Артаньян. — Хоть про нас, гасконцев, и говорят, что люди мы дикие, темные и неученые, но я в Париже, да будет вам известно, и в книжные лавки захаживаю, и стихи дамам декламирую. А вы, простите, пьесы пишете наверняка из древней истории? — Совершенно верно. — Ну да, конечно, — грустно сказал д'Артаньян. — В старину жизнь у людей была не в пример интереснее. А теперь… Как скучно мы живем, господа! Тоска гложет… Вот взять хотя бы меня. Не жизнь, а сплошная скука: дуэли, интриги, заговоры… Как-то мелко все это, право! Вот в старину были страсти! Мифологические, учено говоря! Не нынешним чета… Уилл подумал и спросил: — А вы никогда не задумывались, дорогой Дэртэньен, что лет этак через двести люди будут говорить точно так же? Что тогдашние интриги и битвы покажутся им скучными, а вот наша жизнь — не в пример более увлекательной, отмеченной кипением прямо-таки мифологических страстей? Вдруг да и о вас напишут пьесу… — Обо мне? — горько вздохнул д'Артаньян. — Спасибо на добром слове, дружище Уилл, но мне этого вовек не дождаться. Пьеса про то, как я на Пре-о-Клер дерусь на шпагах с Портосом? Это же такая обыденность… Давайте выпьем за ваше здоровье, Уилл! Почему вы так грустны, Уилл? Вас тоже не пускают в Америку? — Мои печали несколько другого характера, — признался X`jqosp. — Никак не могу придумать название для новой пьесы. Завтра её будут играть, а подходящего названия нет до сих пор. Сначала я хотел её назвать «Коварство и любовь», но это решительно не нравится… А ничего другого я придумать не в состоянии, бывают такие минуты, когда кажешься себе пустым и бесплодным… — Знаете, как у нас говорят? — с жаром сказал д'Артаньян, обращаясь то к правому, то к левому из двух сидевших перед ним Уиллов Шакспуров. — Когда не знаешь, что делать, спроси совета у гасконца! О чем ваша пьеса, Уилл? — О том, как в стародавние времена двое молодых людей полюбили друг друга, но не смогли соединиться из-за исконной вражды их семей и в конце концов покончили с собой… Д'Артаньян старательно наморщил лоб, почесал в затылке. Лицо его озарилось: — Уилл, а как их звали? — Молодого человека — Ромео, а его возлюбленную — Джульетта. — Ромео и Джульетта… — повторил гасконец. — Красивые имена, на итальянские похожи… Уж не в Италии ли было дело? Ага! Да что вам мучиться? Назовите вашу пьесу просто: «Ромео и Джульетта»! — Разрази меня гром! — вскричал Уилл. — Вы гений, Дэртэньен! Как мне это раньше в голову не пришло? В самом деле, отличное название: «Ромео и Джульетта»! Мы ещё успеем написать афиши! Послушайте, Дэртэньен, вы непременно должны прийти завтра на представление, я вам оставлю отличное местечко в ложе для знатных господ! — Охотно, — сказал д'Артаньян. |
