|
Поразмыслив — если только можно было назвать мышлением тот незатейливый и отрывочный процесс, что кое-как, со скрипом и превеликим трудом происходил в больной голове, — д'Артаньян принял единственно верное решение: не шевелиться и оставаться в прежнем положении. Правда, буквально сразу же добавилась новая беда: его мучила нестерпимая жажда. Скосив глаза, он убедился, что за окном уже утро. И позвал невероятно слабым, жалобным голосом: — Планше! Казалось, прошла целая вечность, прежде чем слуга вошел в комнату. Он тоже выглядел несколько предосудительно — одежда была помята и истрепана, а под правым глазом красовался здоровенный синяк, уже начавший темнеть. — Планше, я умираю… — слабым голосом произнес д'Артаньян. — Меня, наверное, все же отравили… — Не похоже, сударь, — возразил слуга и убежденным тоном продолжал: — Это все вот это самое ихнее уиски. По себе знаю. Я, изволите ли знать, сударь, подумал вчера так: коли уж господин мой отважно борется с неведомым напитком, то верный слуга должен соответствовать… А тут ещё Эсташ начал хвастать, что в Московии он ковшами пил тамошнее уиски по названию уодка, которое ничуть не слабее, — и якобы на ногах оставался. Ну, и началось… Но я, прежде чем дать себе волю, надзирал за вами, как верному слуге и полагается! Потом только, когда вашу милость… увели спать, я свою меру и, надо полагать, превысил… — Оба мы с тобой, Планше, превысили меру, — с завидной самокритичностью признался д'Артаньян, предусмотрительно не двигаясь и не меняя позы. — Боже мой! Я же совершенно ничего не помню! Последнее, что сохранилось в памяти, — как я договариваюсь с Уиллом насчет стихов, а вот потом… Должен же я был что-то делать! — Ох, сударь, вот именно… Вы ещё долго в трактире… сидели. — Планше! — Что, сударь? — Изволь рассказать немедленно, что я вытворял вчера! — Да можно сказать, что и не вытворяли ничего особенного, сударь… Так, гвардейские шалости… — Планше! — насколько мог грозно воскликнул д'Артаньян. — Ну- ка, рассказывай! Я велю самым категорическим образом! Планше помялся, воздел глаза к потолку и смиренно начал: — Сначала вы, сударь, долго рассказывали Уиллу и господину Кромвелю, как вы любите миледи Анну, а они, проникнувшись вашими пылкими чувствами, стали предлагать немедленно же отправиться к ней сватами. Они, сударь, тоже уиски пили не наперсточками… В jnmve концов вы все трое совсем уж было собрались идти на сватовство по всем правилам, но пришел наш хозяин, этот самый Брэдбери, и как-то растолковал все же вашим милостям, что на дворе уже темная ночь, и негоже в такое время ломиться к благородной девице, особенно если речь идет о пылком чувстве… Кое-как вы с ним согласились и решили все трое — раз вы никуда не пойдете, надо заказать ещё уиски, и по-выдержанее… — И это все? — с надеждой спросил д'Артаньян и тут же пал духом, видя, как Планше старательно отворачивается. — Нет, чует моя душа, что на этом дело не кончилось… Планше! — Что, сударь? — Я велю! — Ну, если велите… В общем, вы забрались на стол и громогласно высказали англичанам, что вы думаете про их короля и герцога Бекингэма. |
