|
— Они и говорят. Только по-английски. — И по-московитски. — Смеетесь вы надо мной, что ли? — возмутился Любен. — Чушь какая-то. Почему они не говорят по-человечески? — Слушай, Любен, — вкрадчиво сказал Планше. — Кошка умеет говорить по-французски? — Нет, не умеет. — А корова? — И корова не умеет. — А кошка говорит по-коровьему или корова по-кошачьему? — Да нет. — Это уж так само собой полагается, что они говорят по- разному, верно ведь? — Конечно, верно. — И само собой так полагается, чтобы кошка и корова говорили не по-нашему? — Ну ещё бы, конечно! — Так почему же и англичанину с московитом нельзя говорить по- другому, не так, как мы говорим? Вот ты мне что скажи, Любен! — А кошка разве человек?! — торжествующе воскликнул Любен. — Нет, — признал Планше. — Так зачем же кошке говорить по-человечески? А корова разве человек? Или она кошка? — Конечно, нет, она корова… — Так зачем же ей говорить по-человечески или по-кошачьи? А англичанин — человек? — Человек. — А московит — человек? — Человек. — А англичанин — христианин? — Христианин, хоть и еретик, — пожал плечами Планше. — А московит — христианин? — Христианин, хоть и молится не по-нашему, — сказал Эсташ. — Ну вот видите! — воскликнул Любен с видом явного и несомненного превосходства. — Что вы мне морочите голову коровами и кошками? Я ещё понимаю, когда турки говорят не по-нашему — так на то они и нехристи чертовы! Им так и положено говорить по- басурмански! Но отчего же ваши англичане с московитами, христиане, cnbnpr не по-французски, как добрым христианам положено? Вот что вы мне объясните! Что молчите и в башке чешете? А нечем вам крыть, только и всего! Чем закончился этот научный диспут, д'Артаньян уже не узнал — почувствовав, что голова его немного просветлела, он вернулся к столику, налил себе виски и сказал дипломатично: — У меня к вам серьезное дело, дружище Уилл. Коли вы пишете стихи, учено выражаясь, сонеты, вы тот самый человек, который мне до зарезу нужен. Я говорил про даму, с которой хочу завтра прийти на представление. Так вот, дело в следующем… …Пробуждение было ужасным. Д'Артаньян обнаружил себя лежащим на постели не только в одежде, но и в сапогах. Разве что шпаги при нем не было — её вообще вроде бы не имелось в комнате. Правда, приглядеться внимательнее ко всем уголкам он не смог: при попытках резко повернуть голову начинало прежестоко тошнить, а в затылок, лоб и виски словно вонзалось не менее дюжины острейших буравов. Поразмыслив — если только можно было назвать мышлением тот незатейливый и отрывочный процесс, что кое-как, со скрипом и превеликим трудом происходил в больной голове, — д'Артаньян принял единственно верное решение: не шевелиться и оставаться в прежнем положении. |
