|
Пробежав бумагу глазами, судья, не поднимая глаз, спросил с подозрительным видом: — Отчего же вы пишетесь Кастельмор, а зоветесь д'Артаньян? — Потому что мое полное имя — де Батц д'Артаньян де Кастельмор, — спокойно ответил гасконец. — У вас, в Англии, подобное именование тоже не редкость… Швырнув бумагу в ящик стола, судья наклонился вперед и, потирая ладони, радостно объявил: — Ну вот ты нам и попался… — Простите? — поднял бровь д'Артаньян. — Каков прохвост, Марло? — повернулся судья к помощнику, и тот подхалимски захихикал. — Притворяется, будто видит нас впервые в жизни… — А я-то его сразу узнал, сэр Эскью, — сообщил Марло. — Хоть он и в другой одежде… Трудненько его не узнать, мошенника… — А не выбирать ли вам выражения тщательнее, сударь? — недобро поинтересовался д'Артаньян. — Иначе… — Молчать! — заорал судья, грохнув кулаком по столу. — А то я тебя, прощелыгу, ещё и плетьми прикажу отодрать! Д'Артаньян невольно дернулся в его сторону, но бородатые верзилы, оказавшиеся не столь уж и неуклюжими, проворно сграбастали его за локти так, что суставы затрещали, и вырваться не было никакой возможности. — У кого ты, прохвост, спер эту бумаженцию, мы потом выясним, — сказал судья. — Если только будем тратить время… — А стоит ли, сэр? — подобострастно посунувшись к его уху, спросил Марло. — К чему тратить время и силы на такие глупости? — Вы совершенно правы, Марло, — сказал судья. — В самом деле, какая разница, у кого он украл бумагу? Главное, мы-то его прекрасно помним, мошенника… Думал, мы тебя не узнаем? — Я тебя, голубчик, по гроб жизни не забуду, — хихикнул Марло. — И узнаю из тысячи… Мы же тебя предупреждали по всей строгости закона, а ты, стервец, не внял… Д'Артаньяну показалось, что он спит и видит дурной сон, — но боль в стиснутых лапищами бородачей локтях была самая натуральная, какой во сне никогда не бывает. — Что здесь происходит? — спросил он в полнейшей растерянности. — За кого вы меня принимаете, господа? — То есть как это за кого? — с наигранным изумлением sul{k|mskq судья. — За того, кем ваша милость и является: за бродягу французского происхождения Робера Дебара, уже привлекавшегося однажды к суду не далее как месяц назад… — Он сделал паузу, глядя на д'Артаньяна с гнусной ухмылкой, потом подтянул к себе толстенную пыльную книгу и раскрыл её почти посередине. — Сейчас я вашей милости все объясню… На тот случай, если изволили запамятовать. Надобно вашей милости знать, что двадцать девятого июня тысяча пятьсот семьдесят второго года от Рождества Христова английский парламент принял закон под официальным названием «Закон о наказании бродяг и помощи бедным и калекам», имеющий к таким, как вы, самое что ни на есть прямое отношение… Вам, голубчик, уже исполнилось ведь четырнадцать? — Да, — сказал д'Артаньян. — Отлично, отлично… Читаю: «Любое без исключения лицо или лица старше четырнадцати лет, которые в соответствии с этим законом будут определены как жулики, бродяги или здоровые нищенствующие и схвачены в любой момент после праздника святого апостола Варфоломея, где бы это ни было в королевстве, просящими милостыню или совершая преступления бродяжничества и нарушения настоящего парламентского закона по какой-либо из этих статей…» — Что за чушь! — воскликнул д'Артаньян, гордо выпрямившись. |
