|
Даже если бы Фельтон не проговорился, что они едут к судье, д'Артаньян безошибочно бы опознал здание: отчего-то полицейские и судьи обитают в домах, пришедших в совершеннейшее запустение как снаружи, так и внутри. То ли господа судейские, мастера вольного обращения с казенными суммами, кладут в карман и деньги, отведенные на починку, то ли в столь неприглядном виде скрыт злой умысел — приведенный пред грозные очи представителей закона субъект должен заранее осознать, что отныне его будет окружать самая унылая обстановка… Сомкнувшись, моряки провели д'Артаньяна по извилистым длинным коридорам и препроводили в комнату, показавшуюся гасконцу родной и знакомой донельзя, — настолько она походила на резиденции полицейских комиссаров, к которым его под конвоем доставляли в Париже (впрочем, те присутственные места, куда он приходил по своему хотению, ничем не отличались). Тот же въедливый и удушливый запах старой бумаги, чернил и сургуча, те же неказистые столы и стулья, даже мантия на восседавшем за столом краснолицем толстяке казалась доставленной прямехонько из Парижа — столь же потертая и пыльная. Судя по горделивому виду краснолицего, он был здесь главным — ну прямо-таки королевская осанка, голова надменно задрана, нижняя губа оттопырена почище, чем у Анны Австрийской… Возле стола почтительно стоял ещё один носитель мантии, но этот, сразу видно, был на побегушках, худой и плешивый, с неприятным взглядом. После недолгого обмена фразами на непонятном гасконцу английском Фельтон и моряки покинули комнату с видом людей, избавившихся от не самого приятного в их жизни поручения. На смену им явились двое здоровенных, бедно одетых субъектов устрашающего телосложения, более всего похожих даже не на типичных представителей лондонской черни, а на диких лесных людей: неуклюжие, звероватые какие-то, заросшие бородами до глаз вопреки всякой моде. Они поместились по обе стороны д'Артаньяна, стоя к нему лицом и настороженно следя за каждым движением. — Итак, доставили наконец… — сказал толстяк на неплохом французском. — Меня зовут сэр Эскью, и я тут судья… — В самом деле, сэр Эскро? — вопросил д'Артаньян с самым невинным видом. Одному богу известно, уловил ли судья издевку или его знание французского не простиралось настолько глубоко23, но он, окинув гасконца неприязненным взглядом, процедил через губу: — Эскью, я вам сказал… А это вот — мистер Марло, мой помощник. — Марлоу? — с тем же простодушным видом спросил д'Артаньян. Но и эта его проказа24 не произвела никакого действия. Судья, шумно сопя, какое-то время рассматривал его так, словно все уже для себя решил и колебался лишь между четвертованием и повешением. Потом, в свою очередь, спросил: — Так это вас зовут д'Артаньян? — Господин судья, я глубоко тронут, — сказал д'Артаньян почтительно. — Вы чуть ли не единственный англичанин, который правильно выговаривает мое имя… — А удостоверить свою личность можете? — Без всякого труда, — сказал д'Артаньян, вынимая из кармана свое подорожное свидетельство, выписанное на имя кадета рейтаров Шарля де Кастельмора, путешествующего со слугой Планше по собственной надобности. Пробежав бумагу глазами, судья, не поднимая глаз, спросил с подозрительным видом: — Отчего же вы пишетесь Кастельмор, а зоветесь д'Артаньян? — Потому что мое полное имя — де Батц д'Артаньян де Кастельмор, — спокойно ответил гасконец. |
