|
— Я, сударь, трезв сегодня, — сухо ответил уязвленный офицер. — И всегда исполняю данные мне приказы в точности. Лорд Винтер велел доставить вас к судье, а больше мне ничего не известно… — Я понимаю… — Вы не держите на меня зла? — спросил молодой пуританин. «Ну где там, — подумал д'Артаньян. — Сейчас я брошусь тебе на шею и осыплю заверениями в братской к тебе любви, олух царя небесного! Я же образец христианской кротости, когда меня арестовывают, меня это только умиляет… Древком пики бы ещё перетянули по хребту, и тогда я вообще почувствовал бы себя, как в раю… Ну и болван! Интересно, кто в моем положении не затаит на тебя зла?!» — Давайте обдумаем все спокойно, — сказал д'Артаньян самым миролюбивым тоном. — Итак, лорд Винтер дал вам сегодня утром приказ доставить меня к судье… — Вчера вечером, простите. Приказ был отдан мне вчера вечером, с тем, чтобы я привел его в исполнение нынче поутру, — пояснил лейтенант не то чтобы особенно дружелюбно, но, по крайней мере, с откровенностью прямодушного человека, проявлявшего ровно столько непреклонности, сколько требует приказ. «Ничего не понимаю, — подумал д'Артаньян. — Вчера… Все было задумано и стало претворяться в жизнь вчера. Когда ещё ни одна живая душа не знала, что я поплыву в Хэмптон-Корт… Или все же где- rn во Франции свила гнездо измена и кто-то из особо доверенных лиц кардинала оказался двурушником? Но почему в таком случае меня не схватили сразу по прибытии в Лондон? Почему не схватили во дворце с самыми недвусмысленными уликами в кармане? Винтер, Винтер! Он один опаснее сотни Бекингэмов…» Он попытался рассмотреть хоть что-нибудь за пределами медленно тащившейся кареты, за которой, судя по долетавшему топоту и постукиванию о мостовую древков протазанов, старательно шагали моряки, но занавески были задернуты плотно. Приходилось составлять себе мнение о происходившем вокруг исключительно по уличному шуму — д'Артаньян уже имел некоторое представление о Лондоне. Похоже, карета все ещё двигалась по оживленным улицам в самом центре города — д'Артаньян не понимал ни слова из доносившегося гомона, но этот шум в точности напоминал парижскую суету… Стук колес отозвался гулким и кратким эхом — кажется, карета проехала под низкой и широкой аркой. И остановилась. «Это не их знаменитый Тауэр, — подумал д'Артаньян. — Тауэр на другом берегу, а мы, ручаться можно, не проехали за это время ни по одному мосту…» — Прошу вас, — сказал лейтенант Фельтон, распахивая дверцу. Д'Артаньян, не заставив себя просить дважды, проворно выскочил. Карета стояла во внутреннем дворе какого-то высокого здания самого старинного облика, и, судя по убогому виду стен, окон и дверей, гасконцу вновь предстояло иметь дело с той разновидностью рода человеческого, что именуется судейскими. Даже если бы Фельтон не проговорился, что они едут к судье, д'Артаньян безошибочно бы опознал здание: отчего-то полицейские и судьи обитают в домах, пришедших в совершеннейшее запустение как снаружи, так и внутри. То ли господа судейские, мастера вольного обращения с казенными суммами, кладут в карман и деньги, отведенные на починку, то ли в столь неприглядном виде скрыт злой умысел — приведенный пред грозные очи представителей закона субъект должен заранее осознать, что отныне его будет окружать самая унылая обстановка… Сомкнувшись, моряки провели д'Артаньяна по извилистым длинным коридорам и препроводили в комнату, показавшуюся гасконцу родной и знакомой донельзя, — настолько она походила на резиденции полицейских комиссаров, к которым его под конвоем доставляли в Париже (впрочем, те присутственные места, куда он приходил по своему хотению, ничем не отличались). |
