|
Настал момент, когда столь упоительные забавы пришлось прервать по причинам отнюдь не духовным, а самым что ни на есть земным, — и д'Артаньян блаженно вытянулся на обширной супружеской постели, держа в объятиях обнаженную прелестницу так, словно имел на это все законные права. «Гром меня разрази, — подумал он в блаженной усталости. — Положительно, везет так, что жутко делается. Ну никаких тебе препятствий на дороге, одни достижения. Вот так вот поневоле задумаешься: а что, если трактирщик из Менга был прав и сходство мое с королевским профилем на монете отнюдь не случайное? Что, ежели… Прах и преисподняя! С одной стороны, конечно, некрасиво и даже грешно подозревать собственную матушку в недостаточной добродетели… с другой же… Персона короля, как известно, возвышается над всеми установлениями и правилами приличия, ибо монарх сам определяет, что считать добродетелью, а что — пороком. Недалеки те времена, когда люди ещё указывали с гордостью в официальных бумагах титул вроде: «Сякой-то, королевский бастард»… [Бастард — незаконный отпрыск.] Нет, а вдруг? Как бы это узнать дипломатичнее? Не обретался ли в наших местах великий Генрих? Не может же так везти сыну простого захолустного дворянина…» — Вы не уснули, мой рыцарь? — нежным голоском осведомилась Луиза. — Помилуйте, — спохватился д' Артаньян. — Какой гвардеец может уснуть, пребывая в подобном обществе? — И осведомился с хорошо скрытым беспокойством: — Я надеюсь, Луиза, вы не разочарованы? — Вы очень милый мальчик, д'Артаньян, — ответила прекрасная нормандка. — И я не сомневаюсь, что под руководством опытной учительницы вы ещё станете по-настоящему опасны для дам… Пока д'Артаньян обдумывал её слова, пытаясь догадаться, что здесь от комплимента, а что — от той дерзости, на которую всегда имел право слабый пол, Луиза мечтательно протянула: — Д'Артаньян… Как вас назвали при святом крещении? — Шарль, — сказал д'Артаньян. — Собственно, если уж стремиться к точности, то мое полное имя звучит как Шарль де Батц д'Артаньян де Кастельмор… Вообще-то, он не стремился к предельной точности, а потому не стал добавлять, что Батц и Кастельмор, собственно, давно уже представляют собой пришедшие в совершеннейший упадок клочки земли, дикие пустоши, единственным достоинством которых осталось то, что они дают владельцу право на соответствующие титулы… В конце концов, скрупулезность — качество стряпчего, а не дворянина, не правда ли? — Шарль д'Артаньян… — тем же мечтательным голосом произнесла Луиза. — Луиза де Батц д'Артаньян де Кастельмор… Право, это звучит гораздо более звучно и красиво, нежели Луиза де Бриквиль… На всякого мужчину, даже самого неискушенного, любая тень подобных намеков испокон веков действовала, как рев охотничьего рога на пугливую дичь. А потому д'Артаньян, тревожно встрепенувшись, поторопился напомнить: — Прелесть моя, но ведь помянутый де Бриквиль — ваш законный супруг… Перед богом и людьми… — Ах, милый Шарль, если бы ещё перед лицом этой вот постели… Стыдно вам признаваться, но свои законные супружеские права мой дражайший супруг берется осуществить форменным образом пару раз в cnd — и если бы вы знали, как кратки и скучны эти редкие свидания! Никакого сравнения с вами, дорогой Шарль, уж вы-то знаете, как ублажить даму… Нет, вы в самом деле полагаете, что я была бы вам плохой женой? Я молода, смею думать, красива и отнюдь не бедна… И к тому же дворянского рода… «Караул! — в совершеннейшем смятении возопил про себя д'Артаньян. |
