|
— Долг всякого подлинного дворянина — встать на защиту дамы… — Такое поведение делает вам честь, молодой человек, — с непроницаемым видом сообщил Перраш. — Послушайте, — сказал д'Артаньян. — Я вам настоятельно предлагаю: дождитесь возвращения Бриквиля… — Один бог знает, когда он соизволит вернуться, — ответил Перраш. — Ну, а ежели, не дай-то бог, он по дороге утонет в реке или станет жертвой разбойников? — Похоже, затронутая тема пришлась ему по вкусу, и он с некоторым даже воодушевлением продолжал: — Путник может сломать шею, упав с лошади, отравиться насмерть трактирной пищей, стать мишенью молнии, умереть от удара, заполучить… — Вы надо мной издеваетесь? — зловеще поинтересовался д'Артаньян. — Помилуйте, как я смею? Я просто добросовестно перечисляю все дорожные случайности… Кто мне заплатит, если с Бриквилем что- то подобное стрясется? Лучше уж не рисковать и получить свое, пока есть возможность. И потом… Молодой человек, в каждом ремесле есть свои незыблемые правила. Если станет известно, что я простил одного должника, все остальные тут же решат, что меня можно разжалобить первой с грехом пополам придуманной сказочкой или причитаниями… Нет, такого нельзя допускать! Дело не в очаровательной госпоже Луизе, а в принципе! — Да вы просто людоед! — Я, сударь? — воскликнул задетый не на шутку Перраш. — Клянусь телом Христовым и смертными муками Спасителя нашего, что я ни разу не набрасывался на людей из-за угла где-нибудь в темном переулке и не приставлял им нож к горлу, требуя принять от меня некую сумму взаимообразно! Провалиться мне на этом месте, ко мне всегда приходят сами! — Значит, вы отказываете? — С прискорбием, молодой человек, с величайшим прискорбием! Д'Артаньян, опершись обеими руками на край стола, навис над ним: — Да я вам уши отрежу! — Вынужден вам заметить, юноша, что у вас чересчур бедная для уроженца Гаскони фантазия, — ответил Перраш, зевнув от скуки. — Уши мне обещали отрезать раз двести. А также — повесить вверх ногами на моем же собственном крюке для лампы, четвертовать, удавить, содрать кожу, набить из меня чучело, разорвать на кусочки, стереть в порошок… Прямо-таки удручает порой бедность выдумки… — Ах ты, каналья! — взревел д'Артаньян. — Ты попросту до сих пор не имел дела с гасконцами… Одному богу ведомо, что за жуткие вещи произошли бы в кабинете ростовщика мигом позже, но в эту самую секунду дверь с треском распахнулась, вновь избороздив тяжелой медной ручкой многострадальные обои из тисненой кордовской кожи, и на пороге показался побитый слуга в компании трех или четырех сотоварищей, прихвативших в качестве убедительных аргументов для беседы кто каминные щипцы, кто кухонный вертел. — Ах, вот как? — воскликнул д'Артаньян, поворачиваясь к ним лицом и подбоченясь так, чтобы они в должной мере могли оценить его арсенал. — Нет уж, второй раз такая штука со мной не пройдет! Я вам сейчас покажу, канальи, как нападать на гвардейца! И он, не колеблясь, схватился за шпагу. — Гильом, Жан! — укоризненно произнес г-н Перраш. |
