|
— Сказано: по вере вашей будет вам. Вот ему и досадно теперича на матерей... Что ж тут такого?.. До кого ни доведись!.. Над кем—нибудь надо же сердце сорвать! — Чем же у них кончилось? — спросил во все время самоквасовского рассказа насмешливо улыбавшийся Веденеев. — Насилу ноги унесла мать Таифа,— ответил Петр Степаныч.— Так с кулаками и лезет на нее. Маленько бы еще, искровенил бы, кажется. — После того нагнал я Таифу,— после недолгого молчанья продолжал Самоквасов, обращаясь к Марку Данилычу.— Про знакомых расспрашивал. Матушка Манефа домов в ихнем городке накупила — переселяться туда желает. — Да, ихнее дело, говорят, плоховато,— сказал Смолокуров.— Намедни у меня была речь про скиты с самыми вернейшими людьми. Сказывают, не устоять им ни в каком разе, беспременно, слышь, все порешат и всех черниц и белиц по разным местам разошлют. Супротив такого решенья никакими, слышь, тысячами не откупиться. Жаль старух!.. Хоть бы дожить—то дали им на старых местах... Опять немножко помолчали. Петр Степаныч с видом сожаленья сказал: — В большом горе матушка—то Манефа теперь, Таифа говорит, не знают, перенесет ли даже его... — Легко ль перенести такое горе, особенно такой немощной старице,— с участием отозвался Марко Данилыч.— С самых молодых лет жила себе на едином месте в спокойстве, в довольстве, и вдруг нежданно—негаданно, ровно громом, над ней беда разразилась... Ступай долой с насиженного места!.. Ломай дома, рушь часовню, все хозяйство решай, все заведенье, что долгими годами и многими трудами накоплено!.. С кем век изжила, те по сторонам расходись, живи с ними врозь и наперед знай, что в здешнем свете ни с кем из них не увидишься!.. Горько, куда как горько старице! — Не в том ее горе, Марко Данилыч,— сказал на то Петр Степаныч.— К выгонке из скитов мать Манефа давно приготовилась, задолго она знала, что этой беды им не избыть. И дома для того в городе приторговала, и, ежели не забыли, она тогда в Петров—от день, как мы у нее гостили, на ихнем соборе других игумений и стариц соглашала, чтоб заранее к выгонке готовились... Нет, это хоть и горе ей, да горе жданное, ведомое, напредки знаемое. А вот как нежданная—то беда приключилася, так ей стало не в пример горчее. — Что ж такое случилось?— спросил Марко Данилыч. — Племянницу—то ее помните? Патапа Максимыча дочку? Жирная такая да сонливая... Когда мы у Манефы с вами гостили, она тоже с отцом там была. — Как не помнить?— ответил Марко Данилыч.— Давно знаю ее, с Дуней вместе обучались. — Замуж вышла,— молвил Петр Степаныч. И так он сказал это слово, как будто сегодня только узнал про им же состряпанное дельце. — Какое же тут горе Манефе?..— удивился Марко Данилыч.— Не в черницы же она ее к себе прочила. — Прочить в черницы, точно, не прочила,— сказал Петр Степаныч.— Я ведь каждый год в Комарове бываю, случалось там недели по три, по четыре живать, оттого ихнюю жизнь и знаю всю до тонкости. Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. |
