|
Да ежели б матушке Манефе и захотелось иночество надеть на племянницу, не посмела бы. Патап—от Максимыч не пожалел бы сестры по плоти, весь бы Комаров вверх дном повернул. — Так чего же ради горевать матушке, что племянницу замуж выдали?— спросил Марко Данилыч. — В том—то и дело, что ее не выдавали... Уходом!.. Умчали!.. А умчали—то из Манефиной обители. Говорит, а сам хоть бы мигнул лишний разок, точно не его дело. — Ай—ай—ай!.. Как же это не доглядела матушка!.. У нее завсегда такой строгой порядок ведется. Как же это она такого маху дала?..— качая головой, говорил Марко Данилыч. — Самой—то не было дома, в Шарпан соборовать ездила. Выкрали без нее...— ответил Самоквасов.— И теперь за какой срам стало матушке Манефе, что из ее обители девица замуж сбежала, да сшей венчалась—то в великороссийской!.. Со стыда да с горя слегла даже, заверяет Таифа. — Вот, чать, взбеленился Чапурин—от!..— сказал Марко Данилыч. — Радехонек, такие, слышь, пиры задавал на радостях, что чудо. По мысли зять—то пришелся,— отвечал Петр Степаныч. — Да кто таков? — с любопытством спросил Смолокуров. — Знакомый вам человек,— ответил Самоквасов.— Помните, тогда у матушки Манефы начетчик был из Москвы, с Рогожского на Керженец присылали его по какому—то архиерейскому делу. — "Искушение"—то? — весело спросил Марко Данилыч. — Он самый!.. — Ха—ха—ха—ха! — на всю квартиру расхохотался Смолокуров.— Да что ж это вы с нами делаете, Петр Степаныч? Обещали смех рассказать да с полчаса мучали, пока не сказали... Нарочно, что ли, на кончик его сберегали! А нечего сказать, утешили!.. Как же теперь "Искушение"—то? Как он к своему архиерею с молодой—то женой глаза покажет... В диакониссы, что ли, ее?.. Ах он, шут полосатый!.. Штуку—то какую выкинул!.. Дарья Сергевна! Дунюшка! Подьте—ка сюда — одолжу! Угораздило же его! Ха—ха—ха!.. Вошла Дарья Сергевна с Дуней. Марко Данилыч рассказывал им про женитьбу Василья Борисыча. Но не заметно было сочувствия к его смеху ни в Дарье Сергевне, ни в Дуне. Дарья Сергевна Василья Борисыча не знала, не видывала, даже никогда про него не слыхала. Ей только жалко было Манефу, что такой срам у нее в обители случился. Дуня тоже не смеялась... Увидав Петра Степаныча, она вспыхнула вся, потупила глазки, а потом, видно, понадобилось ей что—то, и она быстро ушла в свою горницу. На прощанье с гостями Марко Данилыч, весело улыбаясь, сказал Самоквасову: — А что же, Петр Степаныч, как у нас будет насчет гулянок? Больно хочется мне Дунюшку повеселить да кстати и Зиновья Алексеича дочек... Помнится, какой—то добрый человек похлопотать насчет этого вызвался... — В театр имели сегодня намерение? — весело отвечал обрадованный Самоквасов.— Я сим же моментом за билетами. — Нет, Петр Степаныч, насчет театра надо будет маленечко обождать,— сказал Марко Данилыч.— Вечор советовались мы об этом с Зиновьем Алексеичем и с Татьяной Андревной — положили оставить до розговенья. |
