Не заметить его было бы трудно. Массивная, тяжеловесная фигура вытягивалась вверх почти на два метра. Булыжник головы был похож на плохо обработанный скульптором монолит и напоминал чертами лица каменных идолов с острова Пасхи.

Он стоял у бара, водрузив ногу на бронзовый бордюр и наклонившись к бармену, тому самому парню в черно-красной фланелевой рубашке, которого я видел несколько часов назад. Посетителей стало меньше. В кабинете сидели двое пожилых людей, у стойки торчала пара одиноких выпивох. В глубине зала играли в дартс. Одним из игроков был Энди Бакли.

Я подошел к стойке. От Баллу меня отделяли три свободных табурета. Я наблюдал за ним, глядя в зеркальную стенку бара. Повернувшись в мою сторону, он какое-то время приглядывался ко мне, а затем что-то сказал бармену.

Я приблизился. Пока я шел, он сверлил меня взглядом. Словно обветренная глыба гранита, его лицо было испещрено крапинами, а на скулах и переносице выделялись пятна лопнувших кровеносных сосудов. Глаза удивительно яркого зеленого цвета провалились в глубоких складках кожи.

— Вы Скаддер? — спросил он.

— Да.

— Я с вами не знаком, но видеть — видел. А вы меня.

— Да.

— Вы спрашивали обо мне? Поэтому снова пришли?

Его тонкие губы сложились в некое подобие улыбки. Он спросил:

— Что выпьете?

Перед ним стояла бутылка виски двенадцатилетней выдержки. В стакане пара ледяных кубиков таяла в янтарной жидкости. Я ответил, что выпил бы кофе, если случайно в баре есть готовый. Баллу глянул на бармена, тот отрицательно покачал головой.

— По эту сторону океана нигде нет лучшего бочкового пива «Гинесс», чем здесь, — сказал Баллу. — Бутылочное не завожу — оно густое, словно сироп.

— Я возьму кока-колу.

— Не пьешь? — спросил он.

— Сегодня нет.

— Ты вообще не пьешь или не хочешь пить со мной?

— Вообще не пью.

— И каково это, — спросил он, — не пить вообще?

— Нормально.

— Тяжело?

— Иногда нелегко. Но прежде бывало тяжело пить.

— Да, это правда, будь она проклята.

Он посмотрел на бармена, и тот налил мне коки. Поставив бокал передо мной, бармен отодвинулся.

Баллу поднял бокал, посмотрел на меня и сказал:

— В те времена, когда братья Морисси держали за углом свое заведение, я часто видел тебя у них после закрытия.

— Помню.

— Тогда ты был похож на бездонную бочку.

— Что было, то было.

— Теперь, значит, все иначе.

Поставив стакан, он глянул на свою ладонь, вытер ее о рубашку и протянул мне. Было что-то странно торжественное в нашем рукопожатии. Его ладонь, хоть и была широка, сжала мою крепко, но не больно. После рукопожатия он принялся за виски, а я — за свою коку.

— Так вот что связывало тебя с Эдди Данфи? — спросил он. Подняв стакан, глянул сквозь него. — Страшно, если хмель сильнее тебя. Вот Эдди, бедняга, никогда не мог с этим справиться. Ты знал его, когда он пил?

— Нет.

— У него была слабая голова. Потом, я слышал, он все же бросил пить. А недавно взял и повесился.

— За пару дней до его смерти, — сказал я, — мы встречались.

— Вот как!

— Что-то его точило, какой-то груз он хотел снять с души, но побоялся тогда поделиться со мной.