Он встал.

Мы молча проводили их вниз по лестнице. Женщины непринужденно болтали: видимо, они или не понимали, или, наоборот, слишком хорошо понимали, что произошло. Гизи взяла Холбане под руку и повела ее через сквер туда, где стояло заказанное такси. Мы с Холбой молча брели за ними.

Когда такси скрылось из виду, Гизи внезапно обняла меня за шею и поцеловала. Я ответил холодно, а она стала целовать и целовать. Мы стояли в темном сквере. Постепенно ее жаркие поцелуи прогнали холод с моих уст. На лестничной площадке я привлек ее к себе и поцеловал, как в далекие студенческие годы. «Что нибудь одно, – подумал я. – Либо гнуть прежнюю линию с этим письмом, и тогда все останется по старому, либо поставить крест и перестать терзаться…» На каждом повороте мы прижимались друг к другу. Гизи улыбалась, ласкалась ко мне. Когда вошли в квартиру, сразу же принялась расхваливать Холбане, восторгаться ее умением находить в каждом человеке хорошую черту, какой бы неприметной она ни была. Быстро постелила постель, впорхнула в ванную, приняла душ и вскоре выпорхнула вновь.

Спустя некоторое время, когда мы погасили свет, Гизи прильнула ко мне, положила голову на грудь, обхватила за шею и спросила:

– Тебе удобно так, родной? Скажи, если мешаю. Ты не можешь себе представить, до чего я люблю спать с тобой вот так.

– Нет, ты мне не мешаешь, – ответил я и поцеловал ее в голову.

– Правда? А то скажи.

– Ладно, скажу.

– Не скажешь.

– Почему же?

– Если б какую нибудь глупость, как иногда случается с тобой, тогда сказал бы.

– Какую?

– Да вот хотя бы про то письмо. Кто его прислал? Ведь из ничего раздул целую историю, опять тебе чертики мерещатся. – Она положила руку мне на лоб и погладила: – Я помассирую, они и выскочат из твоей головы. Вот бы хорошо. Правда?

– Ты даже не спросишь, от кого письмо.

– Кто же мог прислать его?

– Знаешь кто? Тот старый осел, из под Шопрона.

Гизи засмеялась так заливисто, что с трудом остановилась.

– И из за него ты так мрачно смотрел на меня? – спросила она. Затем серьезно продолжала: – Старичок ты мой, я иногда боюсь тебя. Смотришь на меня, как на преступницу. В такие минуты я поневоле считаю себя виноватой в чем то. Не делай этого больше. Ладно? Обещаешь?

– Ничего я тебе не могу обещать.

– Почему?

– Разве можно тут обещать что нибудь? Ведь это зависит не от меня одного.

– Опять подозрения?

– Я и сам уже отказываюсь понимать, что это такое, – чистосердечно признался я и глубоко вздохнул. – Удастся ли мне хоть когда нибудь начисто изгнать из души своей это гнетущее чувство. Не я же один виноват, если это у меня не получается…

Гизи прижала палец к моим губам.

– Молчи, родной. Глупенький преглупенький старичок мой, мучаешь себя, да и меня тоже. Если бы я не знала, что ты сильно любишь меня, ни за что не стала бы терпеть все это. – Она долго молчала. – Скажи, а ты в самом деле меня сильно любишь?

– Да.

– Ой, как равнодушно ты сказал.

– Очень люблю!

– У у у, как в кино.

– О о о чень!

– Вот это уже лучше. Я знаю, что ты и сам не рад, мучая меня, и себе самому причиняешь страдания. Ты немножко сумасшедший. К тому же у тебя столько забот на заводе… Один Холба сколько крови попортил…

– Ну их к черту! – перебил я ее.