– Почему ты так зол на них? Вы что, поссорились?

– Потому что терпеть не могу елейную ложь, лицемерное коварство, корыстные ухищрения, подлый обман… ненавижу, потому что бессилен против них. Все это как липкое тесто, пристает, тянется. Презираю и ненавижу. Понимаешь?

– Ладно, ладно, успокойся, не принимай так близко к сердцу, – не на шутку испугавшись, успокаивала она меня.

– Так хочется, чтобы ты поняла меня.

– Я понимаю.

– Чтоб все, до конца поняла.

– Ты думаешь, что я не все понимаю?

– Уверен в этом.

– Тогда сам будь до конца откровенен. Право же, родной, я давно собираюсь просить тебя об этом. Ты что то скрываешь от меня.

– Хватит, давай спать.

– Ну так?..

– Что «ну так»?

– Говори же, что скрываешь от меня?

– Оставь меня в покое.

– При одном условии.

– А именно?

– Ты любишь меня?

– Не глупи.

Она внезапно прильнула ко мне и впилась в мои губы долгим, сладостным поцелуем…

На следующий день Эрдёди не вышел на работу. Позвонила его жена и сказала, что он заболел. Болезнь оказалась затяжной. Затем он попросил предоставить ему отпуск. За день до конца отпуска пришел запрос на его документы. Начальник отдела кадров (когда то он играл защитником в нашей заводской команде) тут же явился ко мне с запросом и стал возмущаться:

– Совсем обнаглел. Не то что прийти, даже позвонить по телефону не считает нужным!

– Обнаглел, – согласился я и подписал.

– Отпускаешь, товарищ Мате? Так легко? – оторопел он.

– А что? По твоему, он единственный, кто способен руководить отделом материального снабжения?

– Не в том дело. Но у него такие связи. Из самого затруднительного положения находил выход, всюду у него есть свой человек, любой дефицитный материал достанет, при первой необходимости, без всяких лимитов…

Ничего не ответив, я сунул ему в руки запрос.

С Холбой мы больше ни разу не говорили ни о расследовании, ни о его шурине, оба делали вид, будто ничего не произошло.

В то же утро, когда поступил запрос о переводе Эрдёди, я велел пригласить к себе Пали. Когда по окончании рабочего дня секретарша заглянула ко мне и сказала, что уже уходит, я спросил, почему нет Гергея. Она стала уверять, дескать, звонила, и из цеха подтвердили, что ему передали.

– Я позвоню сейчас еще…

– Не надо, – перебил я ее, – можете идти.

Я спустился в цех. Пали работал у широкого современного стола с тисками, шлифовал какую то деталь. Неужели он меня не видит? Или не желает замечать? Я стоял позади него, затем стал сбоку, наконец негромко окликнул по имени:

– Пали.

Он притворился, будто не слышит.

– Пали, – повторил я громче.

Он посмотрел на меня, крохотный напильник в его руках на миг остановился. Потом, ничего не сказав, он снова повернулся к тискам. Я подошел к нему ближе и, пожалуй, больше для того, чтобы скрыть свою растерянность, решительно сказал:

– Послушай, Пали. Мне необходимо поговорить с тобой. Слышишь? Дело важное.

– Для кого важное? – спросил он, не оборачиваясь.

– Для тебя. Для меня. Для всего завода, если хочешь.

– Мне некогда. Сам видишь.

– Я подожду, когда ты закончишь.

– Но я остаюсь сверхурочно…

– Все равно подожду.

Мне неудобно было спрашивать у начальника цеха, когда освободится Пали. Поэтому я бродил вечером по той дороге, по которой он обычно ходил домой, стараясь не приближаться к заводским воротам, чтобы меня не заметили. Наконец он появился.