– Знаешь, Яни, всякое желание работать пропадает. Ей богу, меня ничуть не интересует, что они написали в том акте. Раз не доверяют, то зачем, черт возьми, назначать? Оставили бы корпеть до гроба за чертежным столом, я уже почти примирился…

Тут вмешалась Холбане:

– Ерунду городишь!

– В конце концов так тоже можно жить, – продолжал Холба. – Кроме завода, я имел постоянный приработок на стороне. Но раз вы считаете, что я вам нужен, то оградите меня от клеветников. Это обязанность любого строя. Иначе нельзя работать. Верно ведь? – Он сделал паузу и, дождавшись, когда я кивнул в подтверждение, продолжал: – Надеюсь, это больше не повторится? Мне уже пятьдесят два года и, право же, хочется покоя. Меня давно перестала интересовать большая политика с ее интригами и распрями. Но дайте мне наконец возможность спокойно работать. Как можно руководить, если все приходится делать с оглядкой на то, с кем дружит тот или иной работник, партийный он или нет, к какой фракции принадлежит… Знаю, я тоже не застрахован от ошибок, не свободен от некоторого субъективизма. Кое с кем не сработался, между тем как другой, возможно, и смог бы. Но что бы там ни было, на первое место я всегда ставил знания, деловые качества.

Тут жена его решила вмешаться и нервно перебила:

– Полно, Вилли, что ты оправдываешься. Ты ни в чем не виноват. И меня удивляет, если Мате думает иначе. Нет ничего хуже недоверия. – Она повернулась ко мне и со злобой процедила: – Скажите, что вы усматриваете предосудительного в том, что у вас работает мой младший брат? Вы что, недовольны его работой? Выходит, будь он не моим братом, а, допустим, сыном танганьикского короля или руководителя Сопротивления в Португалии, вы ценили бы его больше? У него два диплома, да и сейчас он занимается на каких то курсах.

Она вызывающе смотрела на меня, глаза ее блестели, во всей ее осанке было что то театральное. Ничего не понимая, я растерянно хлопал глазами. О каком брате она говорит? Кто он?

– Помолчи! – тихо, но повелительно, с трудом сдерживая раздражение, сказал Холба. Сжав узкие губы и прищурив глаза, он взглядом дал понять жене, чтобы она ушла. Холбане встала, Гизи робко последовала за ней. Когда мы остались одни, Холба сказал:

– Видишь ли, товарищ Мате, как тебе, наверно, известно, Эрдёди мой шурин. Правда, я не афишировал это, да и ты не проявлял особого интереса, не придавая этому сколько нибудь существенного значения. Я следил за тем, чтобы на его работе, в той роли, которую он играет на заводе, никак не отражались наши личные, родственные отношения. И если в акте это преподнесено в ином свете, то я… право, не знаю, что сказать… Это вопиющая несправедливость…

Я перебил его.

– В акте даже не упоминается об этом. Я тоже ничего не знал. – От волнения я заговорил на высоких нотах и, не в силах сдерживать себя, выпалил: – Видишь ли, Холба, я знать не хочу о твоем шурине, о твоих родственных чувствах, тут ты не найдешь в моем лице сообщника, мне безразлично, чей сын, внук, брат этот Эрдёди, какой по счету диплом собирается получить, просиживая сейчас штаны на студенческой скамье. Я твердо знаю одно: вся эта история слишком скверно пахнет. Возненавидел, понимаешь, ненавижу твоего шурина и всех, кто замешан во всем этом неприглядном деле и занимается очковтирательством…

Холба, тоже повысив голос, прервал меня:

– Словом, если до сих пор ты считал его работу безупречной, то теперь ставишь ни во что? То, что он у нас был лучшим начальником отдела, тоже пустой звук? Кто же это занимается очковтирательством, а? Я попрошу выбирать выражения!

– Погоди, я подберу для тебя еще не такие выражения. Так вот, слушай: чтоб и духу этого проходимца не было на заводе! Понятно? Я ни на что не посмотрю – ни на акт, ни на характеристику – и вытурю его с завода собственноручно! – Я вплотную приблизился к нему и прошипел в лицо: – Понятно?

Он встал.