Холбы жили в парке святого Иштвана. Огромная терраса их квартиры выходила на Дунай. Когда я заехал за ними, хозяйка еще одевалась. Холба провел меня на террасу, откуда открывался вид на остров Маргит, усадил в плетеное кресло, пододвинул ко мне подзорную трубу на треноге, навел резкость и подмигнул, дескать, взгляните. Я приник к окуляру. Перед самым своим носом увидел скамейку, на ней, мечтая о чем то, сидела влюбленная парочка.

Холба цинично улыбнулся.

– Это что. Вот летом, когда наступает страда любви, в парке не такое увидишь. – Он повернул трубу к себе, посмотрел в нее, подогнал по глазам. – Вон ту ветку придется срезать, а то, пожалуй, из за нее не все увидишь.

Из комнаты донесся голос жены:

– Вилли! И тебе не стыдно?

– Ни чу ть! – громко ответил ей Холба.

Холбане – невысокая худая шатенка, с хриплым, прокуренным голосом. Она курила ароматные сигареты, и их запах постоянно сопутствовал ей, пила много кофе и говорила, что рано или поздно умрет от диабета.

– Вилли… – снова осуждающе прохрипела жена.

– Ладно, одевайся поживей! – огрызнулся Холба.

Это уже был второй их визит к нам. В первый раз я пригласил к себе главного инженера месяца три назад. В конце концов, мы были очень тесно связаны друг с другом по работе, но все дела втиснуть в официальные рамки при всем желании не могли. Это, разумеется, не меняло моего мнения о нем как о человеке, оно в основном осталось прежним, я не забыл прошлого. Но одно дело – личное мнение, а другое – официальное. Интересы производства, завода требовали разграничить их.

Гизи – замечательная хозяйка: сама готовит, накрывает на стол, умеет быть очень любезной, если захочет… Но в тот раз это меня только раздражало. Накануне вечером по самому глупому поводу мной снова овладело проклятое подозрение. Гизи отправилась за покупками; я пришел раньше нее и вынул из почтового ящика дневную почту.

– Письмо от твоего хахаля, – сказал я за ужином, без всякой задней мысли, просто так, пожалуй даже ни на что не намекая.

Гизи (подобные обвинения стали уже у нас входить в систему) истолковала мои слова иначе, сощурила глаза и обиженно посмотрела на меня.

– От кого? – спросила она, и в голосе ее я уловил некоторое смятение.

– От твоего хахаля, – повторил я, теперь уже с ударением, зло. На самом деле открытку прислал ее дальний родственник, выживший из ума старик, который жил где то в Задунайском крае и изредка давал знать о себе. Его звали Палом, а фамилию я никогда не мог запомнить.

Подозрения до предела накалили атмосферу. Гизи не заговаривала со мной – может быть, не решалась, я тоже отмалчивался. Мы оба выжидали, и от этого антипатия, досада, раздражение только усиливались. Когда пришло время ложиться в постель, я уже ненавидел ее. Если бы она не чувствовала вины за собой, разве стала бы так реагировать? И вообще, почему она именно так восприняла мои слова? Почему не решается спросить, кто прислал письмо, делая вид, будто его и не было? Чего она боится? Что скрывает? Более веского доказательства и быть не может! Водит меня за нос. С самого начала. Может быть, кто нибудь из тех пятерых? Или нового завела? До чего же осточертело все!

Впервые заговорили мы – да и то приличия ради, – лишь когда я привез к нам Холбу с женой.

Торжественные «крестины» состоялись после ужина. Машину символизировал ключ от зажигания; мы окропили его красным вином, и Холбане, как крестная мать, нарекла его именем «Пирока».