Она внимательно посмотрела на меня. Я мнусь, не зная, с чего начать. Неловко как то. Ведь она мне в дочери годится.

– Где вы живете? – выдавил я из себя наконец. Пустой вопрос, последовал такой же ответ, я даже не слышал его, смотрел на ее икры, бедра, талию, грудь. На мгновение даже забыл разницу в годах.

– Присядьте на минуточку, – промямлил я.

– Что вы, нам нельзя, – отказалась она, осматриваясь. – Мне пора идти, а то… Вы что то хотели сказать?

– Очень важное. Я подожду вас вечером…

Она удивленно посмотрела на меня.

– Не бойтесь, – попытался я рассеять ее подозрения.

– О, я не из робких, – засмеялась она и снова посмотрела по сторонам. – Но не удастся, к сожалению.

– К сожалению?

– Нет, сегодня не могу. – Она, как мне показалось, иронически улыбнулась.

– Борош или Тилл? – спросил я напрямик.

– Ох, ну и любопытный же вы. – Теперь в ее голосе звучала прямо таки издевка. – Все равно не скажу.

Пристыженный, я раскланялся.

Тилл уже ждал меня. Мы поспешили на автобус…

«Значит, не Тилл, а Борош, – думаю я, шагая к дому дядюшки Шютё. – Сегодня он в роли охотника».

– Вон там, в конце улицы, – показывает Тилл после того, как мы уже трижды сворачивали.

Большой участок, огромные ореховые деревья, вдоль забора кусты крыжовника. Впереди старый дом, позади почти достроенный новый, но без крыши и облицовки.

Старый Шютё сидит под орехом с внуком на руках, мастерит змея, привязывает хвост. Мы окликаем его. Он поднимает голову, осторожно ставит ребенка на землю, складывает детали змея и неторопливо направляется к калитке. Завидев нас, здоровается.

– Добрый вечер.

– Яни Мате, – представляет меня Тилл. – От него больше будет пользы, чем от меня.

Старик открывает калитку.

– Добро пожаловать, господин Мате.

Ребенок – загорелый четырехлетний карапуз – топает следом за ним, таращит на нас глазенки, ничуть не смущается.

Мы заходим в первый дом. В его единственной комнате и на веранде живут сейчас пятеро. Правда, есть еще кухня. Новый дом строят для молодых. Родители останутся в старом.

– После нашей смерти этот снесут, если он сам до тех пор не развалится, – объясняет Шютё, утирая рукой нос. Мальчик смотрит и украдкой тоже трет носик и сопит. Тилл замечает это, хитро подмигивает мне.

Вскоре приходит жена Шютё, грузная горластая старуха, надвигает на лоб сбившийся на затылок платок, словно поправляет каску на голове.

– Наверно, проголодались, господин инженер, – говорит она Тиллу, но одновременно посматривает и в мою сторону, не зная, как меня величать. – Холодный вишневый суп. И тушеные овощи. Ваше любимое, господин инженер. И пирог с вишней. Все вишня да вишня, боюсь, многовато вам покажется!

– Наоборот, как бы мало не оказалось, – отвечает Тилл.

Вечереет. Мы сидим за столом под большим орехом, ужинаем. Свет с веранды, где горит двадцатипятисвечовая лампочка, сюда почти не доходит. Малыш капризничает, хочет спать, но без матери не ложится. Бабушке все таки удается убаюкать его. Молодые ушли на концерт в сад Кароли. У нас завязывается неторопливая беседа. Темнота, как графитные замедлители движения свободных электронов, тормозит мысли, пульс жизни замирает. Первой смачно зевает старуха. Старик сосет трубку, Тилл попыхивает сигаретой. С улицы доносится насвистывание, иногда промелькнет чья то тень, кошка крадется по темному саду, у соседей рычит собака.

Пора спать. На веранде для нас приготовлена старая кушетка и раскладушка. Тилл занимает кушетку, его длинные ноги далеко свисают с нее.