Пора спать. На веранде для нас приготовлена старая кушетка и раскладушка. Тилл занимает кушетку, его длинные ноги далеко свисают с нее.

Свет гаснет, мы остаемся одни в темноте. Вслушиваемся в ночные шорохи.

– Спишь? – спрашивает шепотом Тилл.

– Нет.

– Ну, как тебе тут нравится?

– Бесподобно.

– Деревенская идиллия. Она тебе по душе?

– Очень даже.

– Раз в неделю можно, но не больше. Иначе совсем одичаешь.

– Я бы согласился и чаще.

– Молодая хозяйка очень красивая. Поздно родилась, просто не верится, что она дочь старика Шютё. По моему, она не от него. Мамаша нагуляла на стороне.

– У тебя обо всех одни гадости на уме.

– Зато по крайней мере я застрахован от ошибок и разочарований. В жизни столько мерзостей.

– Жаль мне тебя.

– Почему?

– Потому что страшно жить с такими представлениями об окружающем тебя мире.

– И все же это лучше, чем тешить себя ложными иллюзиями. Согласен?

– А в пятьдесят шестом ты все таки споткнулся.

– Тот урок я никогда не забуду.

– Научил ли он тебя чему нибудь?

– Пожалуй, очень многому. Во первых, тому, что ангел правды в своем первозданном виде голый, как манекен, и, в каком одеянии он предстанет перед достопочтенной публикой, зависит от декоратора. Его могут облачить либо в ночную рубашку и дать ему в руки ветку оливы, либо в военную форму и щегольские сапоги, либо в солидную, сшитую по последней моде меховую шубу, либо в ультрасовременный купальник.

– Только этой банальности ты и научился?

– Эх, старина, устаревшие банальности иногда вновь обретают актуальность. Тот, кто ныне выступает в защиту голого манекена, то есть становится поборником так называемой идеальной честности и пренебрегает диктуемым модой одеянием, тот потерпит такое фиаско, что… Впрочем, кому кому, а тебе нет нужды доказывать это.

– На меня не распространяй свои домыслы.

– Ты не столько горд, сколько наивен. Продолжаешь закрывать глаза на то, что творится вокруг! Не замечаешь, что все бегут? А от чего бегут? От обещанной при социализме полной чаши к своей тарелке. Люди стараются – подчас за счет других – до краев наполнить ее. Они стремятся покинуть шумный общественный кемпинг и уединиться в своей личной норе. Свет факела социализма, который когда то зажигал и воодушевлял людей, теперь едва проникает в узкую щель их личной норы.

– Нарисованная тобой картина омерзительна.

– Зато она правдива. Борьба ведется сегодня за более благоустроенную нору. Я знаю, что говорю. Убедился на собственном горьком опыте… Неисправимые профаны, наивные люди надеются, что это всего лишь промежуточная станция. Пусть говорят обо мне все что угодно, но я не хочу, бодро шествуя, заблудиться или, ничего не видя, свалиться в пропасть. Сам найду свою дорогу и, когда у меня под ногами будет твердая почва, закрыв глаза, заткнув уши, ничего не видя и не слыша ни справа, ни слева, доверюсь только внутреннему голосу, всегда зовущему к жизни…

Я уже не слушаю его, думаю о Холбе.

4

Мы пригласили в гости Холбу и его жену. Привез я их к себе на том самом «москвиче», который только что купил, и решил, как водится, «обмыть» покупку. Благодаря стараниям Холбы мне удалось получить кредит, поскольку я совсем не имел наличных, ибо внес все деньги за участок, причем и на это не хватило, ведь предстояло еще платить за бут, за щебенку. Но как ни крути, а без машины тоже не обойтись. А коли так, то чем раньше удастся купить ее, тем лучше, чтобы уже с весны на собственной машине возить на участок стройматериалы, цемент, негромоздкую мебель. Словом, Холба взялся исхлопотать для меня кредит.