– Помнишь, – слышу я голос Кёвари, – в кабине на лодочной станции я сказал, что ты служишь примером для нас…

– Потому что умею ловко лавировать, – иронизирую я.

– Да, я объяснил тогда именно этим, – подтверждает он. – Но с тех пор у меня на многое открылись глаза, многое изменилось. Мы были глупыми, не раскусили тебя. Вернее, я ошибся в тебе, переоценил. Думал, ты действительно не промах, и с тобой стоит дружить. Собственно говоря, хорошие отношения со своим директором никогда не повредят. А ты благоволишь ко мне, полагал я, потому что нуждаешься в поддержке молодежи. Один начальник делает ставку на пожилых, другой – на молодых. Нынче модно заигрывать с молодежью. Так я считал. Уж если быть до конца откровенным, то нужно признаться, что я немного разочаровался в тебе. Издали ты казался мне солидным, всесильным авторитетом. Когда же я познакомился с тобой поближе, побеседовал, вижу ты и позер немного, и хвастун, и даже смешон.

– Словом, ты лгал, когда говорил, что берешь с меня пример? – Я чувствую, как у меня все кипит внутри. Надо уходить, бежать отсюда. – Тебе импонировали мой солидный возраст, машина, участок на берегу Балатона и еще бог знает что. Значит, ты обманывал своего директора? – Я смеюсь. – Теперь я знаю, что последует. Ты перевернешь все шиворот навыворот. Прибегнешь к самобичеванию, чтобы предстать в другом обличье. Мол, твое мнение обо мне настолько изменилось, что теперь ты уже искренне уважаешь и ценишь меня… – Я произношу это грубо, повышенным тоном, бросаю, швыряю в него слова.

– Нет, нет, нет! Ты извращаешь смысл моих слов! – протестует Кёвари.

И этим он еще больше бесит меня.

– Обрушил бы все ракеты в одну точку с риском для собственной жизни, – безжалостно бичую я его. – Или прыгнул с моста, чтобы доказать свою готовность к самопожертвованию? Неужто и этот камуфляж все для того же: не клюнет ли директор? Что тебе надо? Не думаешь ли ты, что меня может интересовать твое вранье? Не лучше ли нам расстаться и идти каждому своим путем? – Тут я уже кричу: – Пошел ты к черту! Слышишь?

Я хочу встать, он хватает меня за руки и, боясь, что я уйду, удерживает силой.

– Нет, нет, дядя Яни, не надо так, погоди! – умоляет он. – Я по глупости наболтал всякой ерунды, такая уж у меня натура. Мне нужно сказать тебе кое что важное, сообщить, что…

С быстротой молнии проносятся мысли: может быть, Гизи, Эржи, Йолан, министерство, хорошее, плохое, разрыв, мольба, прощение, зов, проклятия, радость…

– Между прочим, некоторые из наших тогда в кабине… – торопливо, глотая слова, продолжает он. Я сразу же перестаю строить догадки, и вместе с растущим недоумением сосредоточиваю внимание на одном пункте. – Знаешь, я кое с кем из своих друзей обсуждал все это… и мы пришли к выводу…

– Любопытно! К какому же? – Я не скрываю своего нетерпения.

Он бьет кулаком по спинке скамейки.

– До чего же глупо я все объясняю, – досадует он. – Тебе следовало бы самому прийти и поговорить с нами… – Он явно волнуется. – Мы до ночи спорили о тебе, об истории с Гергеем, обо всем, что происходит на заводе, о давнем прошлом и… и высказывали предположения о твоих переживаниях, раздумьях… о причинах, заставивших тебя скрываться… Не улыбайся, сейчас я говорю истинную правду. Мы считаем тебя теперь не только примером, но и нашей надеждой. Тебе плевать на положение в обществе, на высокий пост, на преуспеяние, тебя не интересует личная выгода, погоня за деньгами… – Он снова берет меня за руку и с мольбой в голосе спрашивает: – Так ведь? А?

– Нет, не так, – сухо отвечаю я.

– Лжешь! Не может быть! – кричит он, выходя за рамки приличия.