– Лжешь! Не может быть! – кричит он, выходя за рамки приличия.

– Замолчи! Ты, видимо, забыл, что я гораздо старше тебя.

– Ты прав. Если мы заблуждаемся, то нам ничего другого и не остается, как уважать твой возраст, – грубо отвечает он.

– Ну это уже слишком! Убирайся!

– Ты не можешь запретить мне сидеть на скамейке.

Я встаю. Он тут же вскакивает и преграждает мне дорогу. Голос его опять испуганный и умоляющий.

– Нет, не поступай так со мной. Или по крайней мере помоги разобраться во всей этой сумасшедшей кутерьме, я ничего не понимаю.

– Какое мне дело, понимаешь ты или нет?

– Ага! – восклицает он. – Вот, значит, как. Тебе ни до кого нет дела. Теперь я начинаю кое что понимать.

Я разражаюсь злым, саркастическим смехом.

– Понимать? Что ты способен понимать, кроме того, чтобы отсчитывать, сколько осталось до смерти или до ухода на пенсию того или иного, чье место на заводе ты метишь занять? Деньги, прибавка в зарплате, одним словом шкурничество – вот цель твоей жизни. Разве тебя интересует что нибудь еще на заводе? Этим ограничивается круг твоих интересов в жизни! Думаешь, я забыл твои слова? Они до сих пор звучат у меня в ушах, ей богу, и сейчас в голове звон стоит от них.

Я резко поворачиваюсь и направляюсь к нашему дому. Он следует за мной по пятам и бубнит в затылок:

– Если бы ты выслушал меня, черт возьми! Если бы не перебивал на каждом слове, то, возможно, понял бы. Но ты ведешь себя так, словно все еще директор… только с собой и считаешься, слушать никого не хочешь, лишь собственный голос способен повергнуть тебя в волнение или умиление.

Я резко останавливаюсь и кричу ему:

– Что ты сказал?

Он чувствует, что задел меня за живое.

– Сам себе дифирамбы поешь, – говорит он, теперь уже без промаха попадая в цель. – Слышишь только то, что исходит из твоих уст, подмечаешь только то, что тебе выгодно, из всего сказанного мной запомнил только то, что можно использовать против меня. Вот весь ты тут…

– Словно я все еще директор? – резко перебиваю я его.

– Да. Ты не ошибся. Или у тебя другое мнение? Разве не так? Ты даже не хочешь потрудиться выслушать меня до конца, не говоря уже о том, чтобы постичь смысл моих слов, помочь мне излить все, что у меня на душе…

– За кого ты меня принимаешь? Что я, нянька тебе или психиатр?

– Вот видишь, ты взял именно тот тон, о котором я только что говорил. Ну что ж, продолжай в том же духе. – Он замедляет шаги, отстает от меня. Я иду дальше, дохожу до угла нашего дома, отсюда видны окна моего кабинета и Гизиной комнаты. Смотрю вверх. В обоих темно. Поворачиваю назад. Кёвари продолжает стоять в темноте.

Медленно возвращаюсь к нему.

– Видишь ли, – говорю я и кладу на плечо ему руку. – Я погорячился, да и ты тоже. Давай потолкуем спокойно. Хотя заранее можно сказать, что из нашего разговора ничего путного не выйдет. Ну, выкладывай все, что у тебя на душе. Я не стану перебивать, постараюсь понять тебя.

Я направляюсь к Юллёйскому шоссе. Кёвари идет следом за мной.

– К себе не подымешься? – спрашивает он.

– Нет.

– Почему?

– Не будем об этом! Говори, а то передумаю, не стану слушать.

– Почему ты не идешь домой?

– Это еще что такое? – взрываюсь я. – Опять за свое? – Я стараюсь сдержаться, чтоб не нагрубить ему.

– Убедительно прошу тебя ответить на мой вопрос.

Он говорит таким серьезным тоном, что я невольно улыбаюсь.

– Пойми же, глупец ты этакий, я не иду домой лишь потому, что у меня нет ключа. Забыл его в сумке в рабочем общежитии.