– Ты не только такой, но и другой. Мне бы хотелось, чтобы тот, другой…

– А если первый?

– Мы бы общими усилиями боролись против примиренчества. Против трусости в самих себе и в других. За идейную чистоту, честность, принципиальность, коллективизм…

– Что за банальности. В каких скрижалях ты вычитал их?

– Вместе с тобой мы нашли бы и прямые пути…

– А если бы на том пути тебя осыпали бранью? Принуждали к сделке с совестью? Сломали тебе хребет?

– Я бы не дал сломать.

– Ты наивный, впрочем, тебе это идет. Но что бы ты противопоставил?

– Вот для чего нам и нужен твой опыт.

– У меня слишком мало такого опыта.

– Во всяком случае, больше, чем у нас. Но пойми, иначе жить нельзя! Все теряет смысл, если человек копается в себе, старается найти одну грязь, не замечая ничего чистого, настоящего. Разве можно вступать с этим в жизнь? Да еще у нас! В наши дни!

Мне смешно, но смех получается горьким, ибо, право же, смеюсь я над самим собой. Вспоминаю себя в двадцать с лишним лет. И вдруг к горлу подступает ком: я вижу Пали Гергея.

– Ах ты глупыш, дурачок, – произношу с горечью и сожалением, – неужели, по твоему, одной веры, энтузиазма достаточно в такой борьбе?

– Я на все согласен, кроме трусливого примиренчества.

– А если против тебя ополчатся и, вместо того чтобы подниматься в гору, ты сползешь вниз?

– Буду бороться.

– А если тебя заклеймят глупцом? Человеком, не смыслящим в своем деле? И все из одной только зависти?

– Тогда я докажу обратное.

– А если у тебя не будет денег даже на пачку сигарет?

– Поверь мне, дядя Яни, что это еще больше воодушевит меня!

– Надолго ли хватит твоей воодушевленности? Могу сказать: пока не получишь несколько весьма ощутимых пинков и моральных пощечин, пока не лишишься друзей, знакомых, уважения… когда увидишь, что другие обманом, подлостью, нахальством добиваются большего почета, живут лучше, обогащаются, преуспевают, здравствуют, довольны своей судьбой… А честный, порядочный человек увязает в трясине, погружается в нее все глубже, его сердце и мозг обволакивает ил. И конец. В иле начинают заводиться болотные черви…

– Какой ужас! Перестань! – в отчаянии выкрикивает он.

– Вот видишь, ты уже струсил.

Он хватает меня за руку.

– Нет, дядя Яни. Мне просто противно. Я не боюсь. Дай мне возможность доказать это. Вместе с тобой. Понимаешь? Очистим мозг и сердце от ила, истребим червей. Вернись, не оставляй нас одних.

– И без меня вы не останетесь одни. Не говори глупостей. А если так случится, мне очень жаль вас.

– Приходи завтра в кабину. Ладно? Или в субботу. Мы все там соберемся.

– Не приду. Предоставь мне идти своим путем.

Я вырываю свою руку, шагаю по освещенной неоновым светом улице в ту сторону, откуда доносится шум мотора автобуса. Кёвари не отстает от меня.

– Так что же мне сказать остальным?

– Ничего. Постарайтесь обойтись без меня.

Он внезапно останавливается. Я ускоряю шаг – спешу на автобус.

Кёвари что то кричит мне вдогонку, но я уже ничего не слышу…

4

В комнате общежития темно. Окно открыто, тем не менее в нос мне ударяет запах винного перегара. Койки Тилла и Бороша пусты, Силади спит, повернувшись к стене. Не зажигая света, я расстилаю одеяло, нащупываю подушку. Затем открываю шкаф, достаю свою сумку и принимаюсь укладывать вещи.

Силади шевелится, кряхтит, кашляет, поворачивается на другой бок.

– Это ты, Апостол?

– Спи, не разгуливайся, – говорю я шепотом.