Он говорит таким серьезным тоном, что я невольно улыбаюсь.

– Пойми же, глупец ты этакий, я не иду домой лишь потому, что у меня нет ключа. Забыл его в сумке в рабочем общежитии.

– В общежитии?

– Вот теперь тебе и это известно, но полагаю, ты не придашь этому большого значения. Хочешь услышать еще какую нибудь пикантную подробность обо мне, прежде чем соизволишь приступить к своему рассказу?

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты вернулся на завод.

Он берет меня за руку, останавливается, мы смотрим друг другу в глаза. Стоим у стены прачечной, за ней сушилка. Оттуда доносится запах хлорки. Я прислоняюсь спиной к стене дома.

– Ну, что ты еще скажешь?

– Ты должен вернуться на завод, – убежденно говорит он. – Тебе нельзя бросить его и вот так, ни с того ни с сего уйти.

– Как это «ни с того ни с сего»?

– Так, как ты собираешься это сделать.

– И вообще, откуда ты взял, что я собираюсь уйти?

– Значит, правду говорят?

– Что говорят? И кто?

– На заводе все шушукаются об этом. Говорят, что ты испугался ответственности. Что, пожалуй, ты правильно сделал, не став дожидаться, пока тебя снимут. Ты допустил много промахов и ошибок. За два года завалил работу, не смог ужиться с техническим руководством, допускал самоуправство, наконец, гибель Гергея…

– Кто это наплел тебе? – резко обрываю я его. – Назови хоть одно имя!

– Чтобы ты отомстил ему?

– Это не твое дело.

– Зато мое дело – сказать тебе имя или умолчать.

– Холба?

– Он до небес превозносит тебя, всех уверяет, что травма твоя заживет.

Я отчетливо представляю себе Холбу, слышу его слова, каким тоном он их говорит. Перед словом «травма» делает многозначительную паузу, будто задумывается, затем произносит его с особым нажимом. Меня охватывает чувство отвращения, и я снова ощущаю спазмы в желудке…

– И конечно, его прочат на мое место. Верно?

– Большинство придерживается именно такого мнения.

– Меня это совершенно не интересует! – выкрикиваю я и ускоряю шаг. До этого места мы с Гизи проводили Холбу с женой, когда они возвращались домой после «крещения» автомашины. – И слышать не хочу… – негодую я, – о заводе и обо всем, что делается там…

Кёвари ни на шаг не отстает от меня.

– Вернись на завод, товарищ Мате, – бубнит он. – Тебе нельзя бросить нас на произвол судьбы. И с самим собой ты тоже не вправе поступать так.

Я останавливаюсь и круто поворачиваюсь к нему, словно собираюсь ударить.

– Как это я не вправе поступать?

– Самоустраняться. Губить себя.

– Во первых, – возражаю я, – еще не известно, устраняюсь ли я. Ведь так? Во вторых, что, если это не пагубно, а, наоборот, полезно для меня? Буду жить там, где мне удобнее, работать там, где хочу. Верно? Конституция гарантирует мне такое право. Что ты на это скажешь?

– То, что я разуверился бы во всем.

Я смеюсь.

– Убедительный аргумент. Значит, чтобы ты не разуверился, мне надлежит поступать в соответствии с твоими замыслами, обеспечивать твое будущее, протежировать тебя. Так, что ли? Благодарю покорно. Что ты еще можешь добавить к той соблазнительной перспективе, которая ждет меня?

– Ты поддерживай нас, а мы поддержим тебя. Возвратись на завод ради того, что вынуждает тебя покинуть его. Возможно, это звучит абсурдно, так как я опять неточно выражаюсь, но главное все таки в этом. Так велели передать тебе и все остальные.

– Но ведь ты же знаешь меня, глупец. Только что перечислял мои недостатки: я и карьерист, и самодур, мотаю себе на ус только то, что мне выгодно, по собственному произволу извращаю смысл слов.