– Иди к лешему, дурень, не видишь, что ли, пресса! – злился наш водитель.

– Смотря какая пресса. Наша или коммунистов? – бросил кто то из толпы.

Все загалдели.

– Пишите правду!

– Мы не сброд, а венгерские патриоты!

Стоявшие сзади не видели, что происходит впереди, слышали только крики и напирали. Толпа со всех сторон обступила машину, в окна потянулись руки, нас хватали за одежду. С шофера уже стаскивали пиджак – до него легче было добраться, – и тот в отчаянии уцепился за баранку. Но вот машина накренилась, потом плюхнулась на землю и с новой силой качнулась, как корабль во время шторма.

Из соседнего переулка выскочил танк и устремился прямо к нам. Лязг гусениц и стрекот пулемета в мгновение ока обратили собравшуюся линчевать нас толпу в бегство.

Тилл крикнул:

– Поехали, Йожи, жми на всю железку, черт бы тебя побрал!

Я с силой толкнул дверцу, выскочил из машины и побежал в переулок.

Как на соревнованиях по фехтованию судьи после поединка восстанавливают в памяти все действия противников, так и я мысленно воспроизвожу эту последнюю минуту. Должно быть, она показалась мне не меньше часа, так как я успел за это время глубоко осмыслить все пережитое. Только в тот момент мною впервые овладел страх. Если опрокинут машину? Если сомнут? Или вытащат нас из нее? Или подожгут ее вместе с нами? На чем бы остановилась толпа? Есть ли предел стихии? Они даже не спросили, кто мы такие. Впрочем, для самосуда этого не требуется, он выглядит справедливее, когда каждый может придать ему любую окраску.

Я стремился очутиться как можно дальше от проспекта Ракоци, даже боялся оглядываться назад, настолько велик был мой ужас. Наткнулся на рынок, зашел в него; от рядов, где торгуют птицей, тянулась длинная очередь. Я выстоял в ней и купил ощипанного гуся. Выйдя на улицу, на минуту остановился, ослепленный ярким солнечным светом, и с удивлением огляделся.

«Позвоню Гизи, – подумал я, – расскажу обо всем случившемся».

Мимо телефонной будки нескончаемым потоком двигались люди, я набрал номер, не отвечает, снова набрал и смотрел на молчаливо идущих людей. Они шли и шли, молча, упорно. Я набирал еще несколько раз и, не дозвонившись, повесил трубку. Вышел из будки.

– Люди, куда вы?

– К парламенту, – ответил кто то.

– На мирный митинг, – пояснил другой.

Меня озарила надежда. Может, сейчас все кончится? Может, будет восстановлен порядок?

Я сунул гуся вместе с авоськой в портфель и стал в ряд.

На площади Лайоша Кошута, возле парадного входа в здание парламента, толпа растеклась широкой рекой, затопила лестницу и окружила стоявшие по обе ее стороны советские танки. Советские танкисты высунулись из открытых люков. Люди приветливо махали им, танкисты отвечали тем же, какая то женщина протянула руку, танкист подхватил ее и помог взобраться на танк. В следующее мгновение люди облепили оба танка, советские солдаты смеялись, пожимали руки тем, кто оказался поблизости.

Толпа вынесла меня на верхнюю площадку главной лестницы. Оттуда видна была вся площадь.

«Вот она, историческая минута, – подумал я. – Пришел конец хаосу».

Над площадью, словно на крыльях, взмыл гимн. Когда прозвучали последние слова, кое кто закричал:

– Давайте споем советский гимн!

Но голоса эти потонули в общем хоре: «Бог, благослови мадьяр…»

И в этот момент, словно гигантский кнут, толпу стегнула пулеметная очередь.

«Что это? Галлюцинация? – мелькнуло у меня в голове. – Может, только для острастки?» Но за первой последовала вторая серия выстрелов. Насмерть перепуганная толпа хлынула назад. Я споткнулся, упал, распластался на камнях. Рядом со мной лежал мужчина с портфелем в руке (таким же, как у меня), другой рукой он сжимал древко знамени, рот у него был открыт, из него текла темная кровь.