Пулеметы лаяли уже отовсюду. Бежать! Куда? В какую сторону?

Из окон всех домов, выходивших на площадь, нас поливал огненный дождь, поначалу безнаказанно, пока пулеметы и пушки советских танков не пришли нам на помощь. Убедившись в этом, я вскочил, подбежал к ближайшему танку и прижался к нему.

Примерно с полчаса длилась эта дуэль, потом постепенно стихла. Стоило застрекотать где нибудь пулемету, как там тотчас же разрывался орудийный снаряд.

Затем наступила гробовая тишина.

Ее нарушил появившийся откуда то автобус… за ним второй, третий, четвертый… Осторожно шагая среди распластанных тел, люди в белых халатах подбирали раненых. Вскоре на площадь въехали грузовики. В их кузова стали быстро укладывать трупы. Если не удавалось бросить в кузов за руки и за ноги, труп подкидывали широкими лопатами.

На улице Надьмезё со мной поравнялся первый грузовик. Я не остановился, даже не взглянул на него. Когда он проехал, я открыл портфель, вынул авоську с гусем и поплелся домой.

10

В субботу 3 ноября, под вечер, к нам заявился Пали, небритый, с глубоко запавшими, лихорадочно блестевшими глазами, в сопровождении охранника.

Наш дом организовал охрану у ворот, днем дежурил один, а ночью – двое мужчин. Они следили за тем, чтобы в дом не проникли грабители, воры, вооруженные бандиты, обезумевшие убийцы. Жильцы спилили две акации во дворе и изнутри подперли ими огромные двустворчатые ворота.

Мы как раз ужинали. Картофельное пюре с паприкой и луком, поджаренным в сале. Подъедали все, что Гизи припасла на зиму.

С того четверга я не выходил из дому. Слепому незачем легкомысленно расхаживать по улицам. Один он может пускаться в путь только по хорошо изученному маршруту, да и то с белой палкой в руке и с уверенностью в сердце, что ему в любую минуту придут на помощь окружающие. Я тоже был слеп, но при моей слепоте не полагалась спасительная белая палка, и мне нельзя было рассчитывать на чью либо помощь. Я не мог разобраться, кто, в кого и зачем стрелял, и стоило мне избрать мысленно какой нибудь путь, как перед моим взором тотчас вставала страшная картина: линчующая толпа, протянутые к машине руки озверевших людей, душераздирающие крики, наконец, устремленный на меня взгляд сраженного на площади человека, стекавшая изо рта его кровь, гусеницы танка надо мной, щелкающие пули, люди в белых халатах, широкие лопаты, подбрасывающие мертвецов…

Гизи подала тарелку и Пали. Только после этого мы спросили, как он очутился здесь.

Сумерки застали его по пути домой, так что в силу необходимости пришлось зайти к нам. Утром он пойдет дальше. С трудом мы добились от него хоть такого объяснения. Казалось, будто ему мучительно трудно было говорить, будто каждая произносимая фраза причиняла ему физическую и душевную боль.

– Пали, но где же ты все таки был? Откуда идешь? – настойчиво допытывался я.

Гизи сварила очень крепкий кофе, это единственное, что у нас имелось из наркотиков. Пали вроде бы немного оживился. Подобно тому как из дырявой подводы время от времени падают на мостовую брикеты угля, так и он ронял слово за словом. В первый день он случайно оказался в здании одного из районных советов. Всем выдали оружие, ворота наглухо закрыли. Его тоже назначили в охрану. Он очень тревожился за Эржи, решил повидаться с ней и сразу же обратно.

– А ты? – опросил он у меня.

– Живу, как видишь.

– И все?

– А разве этого мало?

– И тебе не стыдно? – оглушительной пощечиной прозвучал его очень тихий голос.

Гизи моментально вмешалась.

– Как вы можете так говорить, товарищ Гергей?

– Помолчи! – прикрикнул я на Гизи, кивнув на тонкую стену, пропускавшую даже мысли.